Решетки на окнах предполагают, что башня служила тюрьмой или крепостью. В любом случае, у ее владельцев имелись враги.

Входная дверь, обитая железом, сработана так, чтобы выдержать удар тарана, а то и артиллерийского ядра. За ней вестибюль с каменными стенами.

В вестибюле, слева, лестница, ведущая в верхние апартаменты. Там живет Аннамария, леди Колокольчик.

Еще одна дверь в вестибюле, напротив входной, ведет в апартаменты первого этажа, которые Ной Волфлоу, нынешний владелец Роузленда, предоставил в мое распоряжение.

Мои апартаменты состоят из просторной гостиной, спальни размером поменьше — в обеих комнатах стены обшиты панелями красного дерева — и кафельной ванной комнаты. Судя по интерьеру, последняя реконструкция проводилась в 1920-х годах. Декоратор придерживался стиля «искусство и ремесло»: массивные деревянные кресла с подушками, столы на козлах, соединения на шипах, декоративные деревянные гвозди.

Я не знаю, от Тиффани ли лампы со стеклянными абажурами, но очень возможно, что так оно и есть. Скорее всего, купили их, когда они еще не были музейными образцами, стоящими бешеных денег, и они так и остались в этой расположенной в глубине поместья башне, потому что всегда здесь находились. Одна из особенностей Роузленда — небрежное отношение к богатству, которое представляет собой поместье.

В гостевые апартаменты входит также маленькая кухня, с кладовой и холодильником, в которых есть все самое необходимое. Я могу сам приготовить себе что-нибудь простенькое или заказать какое-нибудь блюдо у шеф-повара поместья, мистера Шилшома, и еду принесут из особняка.

Завтрак за час до зари меня не прельстил. Я бы почувствовал себя приговоренным к смерти, который в свой последний день пытается наесться до отвала, прежде чем получить инъекцию яда.

Наш хозяин предупреждал, что между полночью и зарей лучше оставаться дома. Он заявлял, что один или несколько кугуаров недавно навели шороха в соседних поместьях, убили двух собак, лошадь, несколько петухов, которых держали как домашних любимцев. Хищники могли осмелеть до такой степени, что сочли бы за добычу гуляющего в темноте гостя Роузленда, если бы вдруг встретили его.

Я достаточно информирован о кугуарах, чтобы знать, что охотятся они как вечером, так и после полуночи, а также, если на то пошло, и днем. Поэтому заподозрил, что цель предупреждения Ноя Волфлоу — убедить меня не искать так называемую гагару и не исследовать другие странности Роузленда под покровом ночи.

В тот февральский понедельник, еще до зари, я вышел из гостевого домика и запер за собой обитую железом дверь.

И мне, и Аннамарии дали ключи и строго наказали всегда запирать дверь башни. Когда я высказался в том смысле, что кугуары не смогут повернуть ручку и открыть дверь, заперта она или нет, мистер Волфлоу заявил, что мы живем в начальный период нового темного века, и огороженные высокой стеной поместья и охраняемые жилища богачей более не обеспечивают надлежащей безопасности, потому что «отчаянные воры, насильники, журналисты, жаждущие крови революционеры и кое-кто и похуже» могут появиться, где угодно.

Его глаза не вращались, словно две юлы, дым не шел из ушей, когда он озвучивал это предупреждение, но мрачное выражение лица и зловещий тон хорошо смотрелись бы в каком-нибудь мультфильме. Я думал, что он шутит, пока не встретился с ним взглядом. В тот момент я понял, что он такой же параноик, как трехлапый кот, окруженный волками.

Не знаю, имелись ли для его паранойи веские основания или нет, но я подозревал, что воры, насильники и революционеры нисколько его не тревожили. Ужас вызывал «кое-кто и похуже».

Выйдя из гостевого домика, я зашагал по вымощенной плиточником дорожке, проложенной по эвкалиптовой роще к границе пологого склона, уходящего к особняку. Огромная, ухоженная, ровно выкошенная лужайка пружинила под ногами, словно ковер.

На полях по всей периферии поместья, где я прогуливался в другие дни, среди великолепных, раскидистых дубов, вроде бы растущих хаотично, но в некоем гармоничном порядке, мне встречались и белая ожика, и канареечник, и пеннисетум.

За свою жизнь я не видел более прекрасного места, чем Роузленд, и нигде не ощущал так много зла.

Некоторые скажут, что место — оно и есть место, не может быть ни добрым, ни злым. Другие станут уверять, что представление о зле, как о реальной силе или существе, безнадежно устарело, а дурные поступки мужчин и женщин можно объяснить той или иной психиатрической теорией.

Этих людей я никогда не слушаю. Если бы послушал, давно бы погиб.

Вне зависимости от погоды, даже под обычным небом, дневной свет в Роузленд, похоже, поступает от другого солнца, отличного от того, что освещает остальной мир. Здесь знакомое кажется чужеродным, и даже самый что ни на есть материальный, самый ярко освещенный предмет выглядит миражом.

И теперь, глубокой ночью, я не чувствовал себя одиноким. Наоборот, не отпускало ощущение, что за мной наблюдают, меня преследуют.

В других случаях я слышал шелест в неподвижном воздухе, который ничем не мог объяснить, одно или два слова, пробормоченные неизвестно кем, торопливые шаги. Мой преследователь, если такой и был, всегда прятался за кустами или в лунных тенях, а то и подглядывал за мной из-за угла.

Желание расследовать убийство вынуждало меня кружить по Роузленду под покровом ночи. Женщина верхом на жеребце, ставшая чьей-то жертвой, не покидала Роузленд в надежде, что совершившие зло по отношению к ней и ее сыну понесут заслуженное наказание.