— Правильно, — буркнул Перец. — У тебя хорошая память. В общем, пора разобраться с Деспотатом.

— Пристало время облыжных тварей приструнить, — хищно промурлыкал Тытырин. — Проклятое иго, горлынь перехлестывает…

Он смотрел на Перца с ожиданием и подобострастием.

Это оттого, что Перец в последнее время не проявлял серьезного аппетита и в котелке на дне всегда оставалось много тушенки. Я тушенку не любил, поэтому Перец либо отдавал самое вкусное Яше, либо, если Тытырин хорошо себя вел, ему.

— Центр работорговли, — Тытырин нетерпеливо облизывал ложку, — гнездилище порока, обитель мирового зла, навьи закоулины…

Ложки были маленькие, чайные, серебряные. Перец считал, что ужинать надо чайными ложками: во-первых, пищеварение улучшается, а во-вторых, это превращает ужин в ритуал. Чего уж такого ритуального в поедании каши с тушенкой, я не знал, но спорить с Перцем не хотелось. К тому же сам он трапезничал всегда ложкой персональной, а с недавнего времени трофейным ножом-ложкой, конфискованным у Тытырина.

— Да уж… — Перец задумчиво протянул ложку к котелку, зачерпнул, попробовал.

Я тоже зачерпнул.

Универсальная каша. Моя любимая. В универсальную кашу входят все крупы, какие попадутся под руку, даже манная. Обязательно сырой лук, тушенка. Еще хорошо колбаса копченая идет. А если есть молодая фасоль в банках, то вообще получается могуче.

Но надо уметь ее готовить. Если не умеешь, получится полная дрянь. Яша умеет.

Соли, правда, было много. Яша варит на вкус Перца, а тот любит, чтобы солено-перчено, чтобы волосы на отмороженных ушах торчком. А я вот все несоленое люблю, так настоящий вкус чувствуется. А Тытырин… Да в общем-то плевать, что он любит, гад Тытырин. У нас тут вообще пищевая иерархия. Первым из котла зачерпывает Перец, затем я, потом только Тытырин, чтобы знал свое место, собака.

Перец макнул ложку в емкость, я зачерпнул, но едва поднес кашу ко рту, как Тытырин меня оттолкнул и накинулся на еду, показав нам пример здорового скотства. Ел он быстро, неаккуратно, жадно. И про Деспотат забыл, отдавшись пищевому восторгу.

— Я думаю, пора… — Перец покивал собственным думам.

— Пора-пора, — промурлыкал Тытырин уже не так плотоядно. — Одолень-трава зацвела, распростерла кудели, Сварог да наполнит силой отверзлые… нет, отверстые десницы…

— Давно не видели старых друзей, к тому же. — Перец подул в ложку. — Я так соскучился, что просто не могу… Такие там у меня друзья. Например, Ляжка — милый человек, голуба. По этому поводу у меня даже родились чудные строкия:

Старые друзья,

Старые носки…

Как всегда ноябрь,

Вою от тоски.

Починю носки

И пойду в музей.

На фиг мне друзья?

Славно без друзей.

Я непочтительно звякнул ложкой о край котелка. Хотя тупые строки мне понравились.

— Ну как? — Перец ревниво поглядел на Тытырина. — Мнение профессионала нам, простым любителям, чрезвычайно важно. Но только учти, Тытырин, никакой лести! Правду, одну лишь суровую правду! Иначе поколочу, ты меня знаешь.

— Как можно! Лжа не наше, лжа подлота есмь! — Тытырин облизал ложку и впал в задумчивость.

Не забывая о каше.

Задумчивость продолжалась восемь ложек. Долговато.

— Тытырин, ты не думал отпустить бакенбарды? — спросил я на девятой.

Ну, чтобы он очнулся наконец.

— Я вот что скажу, — Тытырин закончил творческий анализ. — Скажу просто, беспристрастно, без обиняков, по-варяжски скажу. Это сильно. Да, сильно. Конечно, не Бальмонт, но сильно. Достойно. Может, издадим альманах?

— Альманах? — заинтересовался Перец.

— Ну да, альманах. — Тытырин даже забыл про кашу. — Сиречь изборник. А почему нет? У нас здесь, в Стране Мечты, должно быть все, в том числе и литературный процесс. И его надо отражать. А что может лучше отразить литературный процесс, нежели альманах? Назовем его просто — «Неделя Поэзии».

Тытырин сбился на просторечность, не заметил этого.

— Почему «Неделя»? — спросил я.

— «День Поэзии» тысячу раз уже был, «Месяц Поэзии» отдает постмодернизмом. «Неделя Поэзии» лучше всего. Я бы мог подготовить материалы… Конечно, включим лишь самых достойных, избранных. Конечно же, вас, патрон…

Тытырин отпустил в сторону Перца сидячий реверанс.

— Ваша лира достойна быть увековеченной. Затем, конечно, я дам произведений пять, не более, ну и кого-нибудь еще возьмем, того же Ракитченко…

— Снегиря, — напомнил я. — У него уже готовая поэма имеется.

— А, ты про это… — Тытырин достал из кармана книжку «Шагреневый трактор». — Это достойно лишь одного — в огонь! Нет, даже в огонь не достойно, не стоит осквернять стихию, Радогост может обидеться. Вообще, конечно, со стихами мастера… — Тытырин снова лизоблюдски поклонился Перцу, — разве может что-либо соперничать? Как скальд — золотые струны, как…