Взгляд, который он устремил на нее, был отнюдь не добрым. Презрение – вот что было в нем, а еще дикая неприязнь.

– Что?

– Я сказала: все это – не то, что мне нужно.

– Это именно то, что вы просили.

– Ничего не поделаешь. Это не то, что я задумала. Все это не подходит. – Гарриет почти наслаждалась ситуацией. – Да и эскизы не очень хорошие, – продолжала она. – Я в этих вещах разбираюсь. Достаточно одного взгляда на мой дом, чтобы понять это. Ваши наброски… в общем, они не дотягивают до стандартов дома.

Настала его очередь краснеть, но он не покраснел. Тедди сильно побледнел, и его длинные пальцы, все идеальной формы, кроме одного, укороченного и деформированного мизинца, сжались в кулаки. Он встал. Каким-то образом Гарриет поняла, что он больше не скажет ей ни единого слова, и очень удивилась, когда Тедди все же заговорил. Его тон был раздраженным и ледяным.

– Могу я пройти через задний двор? Я оставил свою машину у конюшен.

Гарриет смотрела, как он уезжает, как будто опасалась, что он может что-то украсть. Правда, на мощеном дворе красть было нечего, кроме каменного вазона с можжевельником и выкрашенной в белый цвет кованой садовой мебели, слишком тяжелой, чтобы ее можно было поднять. Тедди открыл калитку, оглянувшись, бросил на нее угрюмый взгляд, прошел на территорию конюшен и закрыл за собой дверь.

Гарриет ждала, пока не услышала, как заработал двигатель. Затем подошла к калитке и задвинула засов. Дикий виноград – его листья уже начали краснеть – покрывал заднюю сторону дома плотнее, чем фасад. Интересно, сколько листьев на одном растении? Миллионы… ну, сотни тысяч. Четырнадцать манвантар плюс одна крита получается одна кальпа, повторила про себя Гарриет. Какая разница, сколько листьев? Она вернулась в дом и подошла к ближайшему зеркалу, чтобы изучить свое отражение.

Когда-то, на первых порах после знакомства, застав ее за разглядыванием себя, Франклин сказал ей, что никто не видит самого себя в зеркале таким, какой он есть на самом деле. Люди всегда либо слегка выпячивают губы, приподнимают уголки рта, вздергивают подбородок, втягивают живот, расправляют плечи, либо широко открывают глаза, либо убирают со своего лица выражение мечтательного идиотизма. Вот почему абсурдно рассматривать себя в зеркале, достаточно быстрого взгляда, чтобы проверить, все ли в порядке, и убедиться, что «молния» на ширинке или на юбке застегнута.

Однако Гарриет продолжала смотреть на себя, невзирая на все эти замечания, и, глядя сейчас в зеркало, делала все то, что он тогда перечислил, и даже больше: прикрывала глаза, чтобы морщины вокруг рта расплывались, и прикрывала рукой глубокие горизонтальные складки, пересекавшие шею. Со всеми этими ухищрениями картина получалась вполне приятной: до нелепости молодая для пятидесяти с хвостом женщина. Пока она любовалась собой, зазвонил телефон.

Это был Кевин, стекольщик. Можно ему прийти завтра часов в одиннадцать? Гарриет с радостью ответила, что можно. По голосу ему было лет девятнадцать.

Они пошли в паб, ближайший к дому Франсин. Он располагался в бывшем придорожном буфете. Здание из красного кирпича постройки 30-х годов стояло на перекрестке и выглядело снаружи огромным, однако внутри помещение оказалось крохотным. В зале, забитом «фруктовыми машинами» [40] , было накурено и шумно. Тедди пил воду, она – апельсиновый сок.

Он заговорил с ней о пабе, как он уродлив, какой позор, что такие здания могли строить, что они и сейчас продолжают стоять. Их следовало бы снести, такие места нужно уничтожать, все, что настолько безобразно или хотя бы наполовину уродливо, нужно сносить бульдозером, сравнивать с землей. Разрешать существовать можно только красивым вещам, чтобы все, куда падает взгляд, радовало глаз и пробуждало приятные эмоции.

Франсин слушала и кивала, потому что тот говорил хорошо и, казалось, разбирался во всем этом. Интуитивно она поняла, что, даже если он ни в чем не разбирается, это просто его способ ухаживания за ней, что его восхваление красивых вещей – это выражение его восхищения ею.

– Мне бы тоже хотелось жить в красивом доме, – сказала Франсин, – но не судьба. А у тебя красивый дом?

Тедди не хотел, чтобы она когда-либо увидела его – ни за что. Он помотал головой. В нем поднялась волна гнева при мысли, что ему некуда привести ее, что нет такого места, которое соответствовало ей и которого он не стыдился бы.

– А я когда-то жила в красивом доме, – сказала Франсин и подумала о том коттедже, чья красота была испорчена случившимися в нем событиями. – Ты живешь дома?

А где еще можно жить? Ведь там, где живет человек, и есть дом, не так ли?

– Ну, то есть с родителями?

– Мои родители умерли.

– Прости, – сказала Франсин. – Я знаю, каково это. Моя мама тоже умерла.

Она никогда не расскажет ему, как умерла ее мама, как пряталась в шкафу и слышала шаги мужчины и выстрел. Франсин не станет чернить их дружбу – если знакомство перерастет в дружбу – всем этим. Она перевела разговор на свою «академку», на работу, с которой уволилась, на будущее место службы. Тедди слушал, но не задавал вопросов. Франсин не могла знать, что тот не вникает в смысл ее слов, а слушает лишь ее голос, ее интонации и тембр, красивый, как у актрисы в одной телевизионной пьесе, говор, поставленный школой «Шамплейн».

– Я сказала ей, что встречаюсь с подружкой, – сказала Франсин, – что иду гулять с Холли. Ты помнишь мою подругу Холли?

– А должен?

– На выставке.

– Да, – ответил Тедди, – да, – и добавил: – Она страхолюдина.

Франсин была шокирована.

– Ничего подобного, она очень милая. Все так говорят. Она очень нравится мужчинам.

– Рядом с тобой, – сказал он, и его слова зазвучали серьезно и значительно, – она похожа на жабу рядом с принцессой.

Франсин рассмеялась, а через секунду рассмеялся и он, мрачно, как будто не умел выражать свои чувства таким образом. Вскоре они двинулись в обратный путь, но по дороге зашли в маленький парк и сели на скамейку. Вечер был мягким, еще не осенним. Так как Тедди молчал и, по всей видимости, ждал, когда заговорит она, Франсин вспомнила, в чем состояла главная причина, побудившая ее позвонить ему. Ей нужен был человек, которому можно было бы довериться, кто не входил бы в круг неугомонных школьных подруг, кто-то новый, некто – странно, что это слово пришло ей на ум, – кто ценил бы ее. Поэтому, сидя в сумерках рядом с Тедди на этой парковой скамейке, Франсин рассказывала ему, как мачеха лишает ее свободы и не спускает с нее глаз, как следит за каждым ее движением и пытается вкрасться к ней в доверие. И как та боится, что Джулия и отец в конечном итоге спеленают ее, найдут способ посадить под замок и помешают поступить в Оксфорд.