Следует вообще сказать, что многие девушки — фронтовички проявляли большое самообладание. Вот хотя бы такой случай. К нашему штабу примыкал тенистый фруктовый сад, изрытый щелями для укрытия. Под одним из деревьев, в капонире, стояла, радиостанция, с помощью которой поддерживалась связь с вылетавшими на боевые задания самолетами. На станции дежурила белокурая, миловидная радистка Аня, когда гитлеровцы совершили очередной налет. Одна из бомб разорвалась неподалеку от машины с радиоаппаратурой. Мы поспешили туда и увидели потрясающую картину: придерживая здоровой рукой перебитую кисть, Аня продолжала вести связь с нашими самолетами.

Девушку немедленно отправили в госпиталь. Я позвонил туда и попросил главного хирурга сделать все возможное, чтобы оставить героиню в солдатском строю.

— К сожалению, — ответил он, — мы пока не научились делать чудеса. Жаль девушку, но ампутация кисти неизбежна…

По правому берегу Северного Допца немцы подошли к Изюму. Ночью мы переправились на противоположный берег реки и остановились в двух — трех километрах от него, на аэродроме Половинкнно, где взлетно — посадочная полоса была выложена кирпичом. Случилось так, что я снова оказался у Северпого Донца и видел, как, теснимые противником, наши бойцы переправлялись вплавь. Некоторые были без оружия и не знали, где находится их часть и что с нею. Такую удручающую обстановку я не видел с самого начала войны.

Все ли зависело от бойцов, что отступали в сторону Половиикипо? Нет, упрекать только их было бы крайне несправедливо. Опи так же, как и летчики, дрались самоотверженно. Но у нас с каждым днем все меньше оставалось боевых самолетов и экипажей, а в наземных войсках — резервов. Силы таяли, а о пополнении не могло быть и речи. Почему? В чем тут просчет? Над этими вопросами задумывались многие командиры и политработники.

В один из таких безрадостных дней я выехал в Сватово, где находился штаб Юго — Западного фронта, охранявшийся с воздуха истребительным авиаполком. Разыскав члена Военного совета Н. С. Хрущева, я обратился к нему:

— Никита Сергеевич! Полк Фаткулина у нас измотался до крайности. Прикажите заменить его па время истребительным полком, который прикрывает штаб фронта.

Хрущев при мне изложил кому-то мою просьбу по телефону и после разговора отклонил ее:

— Не надо этого делать. К полку привык начальник штаба фронта. Пусть он здесь и остается.

Какая странная, почти патриархальная мотивировка: «Начальник штаба привык…»

Так я и уехал ни с чем. Надежда хоть на время получить подмогу и на денек — другой дать передышку фаткулинцам не оправдалась.

Обстановка сложилась тяжелая. Все приходилось решать быстро, оперативно: времени на обдумывание необходимых планов и мероприятий, соответствующих быстро меняющимся событиям, не было. Дни и ночи перемешались. Мы с трудом выкраивали минуты, чтобы наскоро перекусить или забыться тревожным сном в какой-нибудь машине или на траве, под кустом.

Неудача под Харьковом тяжело отразилась на настроении людей. Они знали, что в окружении остались тысячи бойцов и командиров, что фронт оказался открытым на многие десятки километров. Поэтому мы старались сделать все, чтобы воины не пали духом, не поддались панике, обеспечивали организованный отход.

Мало кто из непосредственных участников боев знал истинную причину срыва Харьковской операции. В ее разработке и организации были допущены серьезные просчеты. Не на высоте оказалась и разведка. Этот промах стоил нам 5 тысяч убитых, свыше 70 тысяч без вести пропавших, не говоря уже о том, что мы утратили инициативу и позволили фашистскому командованию занять выгодные рубежи для последующего наступления в глубь страны.

Командующего 9–й армией генерал — лейтенанта Ф. М. Харитонова обвинили в том, что он не мог предотвратить прорыв на своем участке фронта. Его сняли с должности.

Я видел генерала в палатке на восточном берегу Северного Донца. Общение с ним было запрещено. Когда разобрались и убедились, что в харьковской трагедии повинен не только Харитонов, его опять назначили командующим, на этот раз 6–й армией. Вновь встретиться нам довелось в районе Коротояк на Воронежском фронте. Позже я узнал, что Харитонов умер.

В конце июня под Воронеж прилетел из Подмосковья на новых «аэрокобрах» истребительный полк. Из машины, приземлившейся первой, вылез невысокого роста летчик и, поправив шлемофон, представился генералу Горбацевичу:

— Командир 153–го полка майор Миронов. Прибыл в ваше распоряжение. — Он сделал шаг в сторону и молодецки щелкнул каблуками маленьких сапог.

Выслушав его, Горбацевич чуть заметно улыбнулся. Меня тоже удивил моложавый вид командира полка. Казалось, закончит доклад этот молоденький майор с ясными, доверчивыми глазами, пухлыми щеками и ямочкой на подбородке, озорно свистнет и бросится вприпрыжку. бежать. Его хрупкая, мальчишеская фигура никак не вязалась с такой солидной должностью.

Но потом, когда мы познакомились поближе, узнали его на деле, убедились, насколько обманчивым оказалось первое впечатление. Сергей Иванович Миронов был храбрым летчиком и талантливым командиром. Спокойный и мягкий по натуре, он никогда ни на кого не кричал, умел по — хорошему уладить любой инцидент. Летчики любили его, шли за ним, как говорят, в огонь и в воду.