Языки современной поэзии
вернуться

Зубова Людмила Владимировна
Шрифт:

Пригов не просто провозглашает себя Пушкиным сегодня, но и вмешивается в его тексты (как и в тексты других поэтов): комментирует, пересказывает хрестоматийные стихи своими словами (следуя постулату о приоритете содержания над формой), меняет слова местами, сочиняет буриме на пушкинские рифмы [324] , внедряет в текст слова безумный, безумно, безумец, безумство:

Пора, мой друг, время уже. Сердце покоя просит. /Сердце — не камень, не растение же!/ И все уносятся уносятся Частицы бытия, Жизни, значит, частицы. И нету в жизни счастья, Боря! Но есть много-много разного другого — покой, воля… И давно завидная представляется мне вещь, Событие, что ли. Давно бы пора бежать куда-нибудь! Но не в Израиль же! («Пора, мой друг, пора!» [325] );

324

«Способность рифмы выступать в качестве цитаты, аккумулирующей энергию текста, связана с ее относительной автономностью по сравнению с другими художественными средствами» (Кузьмина, 2004: 166).

325

Пригов, 1996-а: 144.

Друзья мои, прекрасен, великолепен, неподражаем / это что-то неземное! / — наш союз, Он как душа — не в религиозном, а в этом, как его, смысле — нераз- делим и вечен, Неколебим, свободен / а это что-то незем- ное! / и беспечен, Срастался он — это тоже что-то незем- ное! — под сенью дружных муз. И куда бы нас отчизна ни послала, Мы с честью слово выполним ее, Все те же мы — простые ребята, нам целый мир чужбина, Отечество нам — Царское Село, под Ленинградом («Друзьям» [326] );

326

Там же: 148.

Кто он такой, что матом кроет Все чем мы жили и крутя Пустые словеса, завоет — Что улыбнется и дитя Фразеологьи обветшалой Антикоммунистической Когда ж народ весь зашумит То его возглас запоздалый Гвоздем последним застучит Гробовым Его же собственным («На рифмы пушкинского: Буря мглою небо кроет» [327] ); Блеснет безумен луч денницы Безумный заиграет день А я — безумныя гробницы Сойду в безумную же сень И вот безумного поэта Безумная поглотит Лета. Придешь безумная ли ты Безумна дева красоты Слезу безумную над урной Пролить, безумный, он любил Меня, безумный посвятил Рассвет безумный жизни бурной Безумный друг, безумный друг Приди безумный, я — супруг. («Евгений Онегин Пушкина» [328] )

327

Пригов, 1996-в: 10.

328

Пригов, 1998-в, глава 12. Книга без пагинации.

Последний пример представляет собой обновление пародии: в романе «Евгений Онегин» монолог Ленского — пародия на канон романтической элегии. Современный читатель вряд ли может без литературоведческих комментариев почувствовать пушкинскую иронию, и Пригов именно эту иронию модернизирует, подробно объясняя свои намерения в авторском «Предуведомлении»:

Естественно, что за спиной переписчика, как и за моей, стоит его время, которое прочитывает исторический документ с точки зрения собственной «заинтересованности» или же «невменяемости», т. е. как текст непрозрачный даже в отрывках, знаемых наизусть. Так же и упомянутый пушкинский Онегин прочитан с точки зрения победившей в русской литературной традиции — Лермонтовской (при том, что все клялись и до сих пор клянутся именно именем Пушкина). Замена всех прилагательных на безумныйи неземной, помимо того, что дико романтизирует текст, резко сужает его информационное поле, однако же усугубляет мантрическо-заклинательную суггестию, что в наше время безумного расширения средств и сфер информации вычитывается, прочитывается как основная и первичная суть поэзии.

(Пригов, 1998: [2])

Языковой критике у Пригова подвергается и фонетический образ слова. Цикл «Изучение сокращения гласных», состоящий из пяти текстов, начинается с передразнивания чешского языка, в котором сохранились слоговые плавные согласные:

Лёт мртвегоптаха Над чрноюжитью Он мртвеллетаха Над Влтавойжидкой И над Пршикопом Я зрел ту птаха Как пел он пркрасно Псмертнолетаха. («Лёт мртвого птаха…» [329] )

329

Пригов, 1997-а: 214.

И далее автор испытывает границы возможного в русском языке, фонетически уподобляя русские слова чешским и, естественно, нарушая эти границы:

Вот я птцули гльжули льтящу Иль про чрвя рзмышляю плзуща Или звряли бгущав чаще Я змечаюли дльныуши Странно, но на все есть слово Здесь ли в Прге, иль в Мсквели рдимой Даже в Лндоне— тоже слово На естствооно первдимо. («Вот я птцу ли гльжу ли льтящу…» [330] )

330

Там же: 215.

Слова, сокращенные таким неестественным образом, гротескно отражают вполне естественное явление: редукцию слова в разговорной речи, а затем и в языке — как следствие не столько экономии усилий, сколько восприятия слова целиком, а не по морфемам, утрачивающим самостоятельную значимость.

Ситуация, актуальная для XII–XIII веков — возместительное продление гласного, компенсирующее утрату редуцированного (ослабленного) звука в соседнем слоге, — оказывается возможной и сейчас:

Безумец Петр — безумецпервый Так, но когда — безумцвторой Собрал в комок стальные нервы И их вознес над головой Чтоб жизни срок укоротился Возможно, это был урок Тем, кто без умысла катился И прикатился на порог («Безумец Петр — безумец первый…» [331] );

331

Пригов, 1999: 78.

Вот избран новый Президент Соединенных Штатов Поруган старый Президент Соединенных Штатов А нам-то что — ну, Президент Ну, СъединенныхШтатов А интересно все ж — Прездент СоединенныхШтатов. («Вот избран новый Президент…» [332] )

В истории языка возникали варианты слова или формы, и впоследствии один из них, не принятый нормативным языком, оказывался востребованным поэзией — например, формы сладк уКантемира, красн, честн уТредьяковского, черн, бледн уДержавина, верн, черну Пушкина [333] . Но если у этих авторов подобные формы имеют стилистическое значение традиционных поэтизмов, то у Пригова они скорее демонстрируют речь, в которой слово оказывается недовоплотившимся — при том, что претензия на подражание классикам выставляется напоказ:

332

Пригов, 1997-в: 246.

333

Примеры см. в статье: Винокур, 1959: 346–350.