Австралиец и эльзасец никогда не встречались, они даже не подозревали о существовании друг друга. Но вражда, которая изранила отцов, горьким наследством передалась их детям. Спустя четверть века пришло время окончательно разрешить затянувшийся конфликт между британским империализмом и континентальной гегемонией. В дымном небе Острова, за штурвалами стремительных стальных птиц, сошлись Микки Мартин и Карл Харнье, сыновья Питера и Альфреда…

Даймант Шейн потянулся, не вставая, привычно провел ладонью по затертой ткани двух вещевых мешков, проверяя, на месте ли поклажа. Предосторожность излишняя — пирс был пуст, только одинокий демобилизованный солдат сидел на скамье. Но привычка — великая сила.

Атлантик-сити бурлил ночной жизнью, крупнейший игровой центр восточного побережья захлебывался весельем, суетой и деньгами. Множеством шальных денег, которые лежали буквально под ногами, в ожидании, когда кто-нибудь не поленится наклониться и подобрать их.

Шейн взглянул на переливающийся огнями город. Со знаменитой набережной доносился громкий шум. Даймант поежился, после войны он нервно воспринимал резкие звуки, в том числе и человеческую речь. Ему казалось, что выкрикивают слова команды и вот-вот начнется бой. Но это были всего лишь голоса подвыпивших гуляк и женский смех. Люди веселились…

Шейн не спеша распутал завязки на горловине одного из мешков, достал пергаментный сверток с куском хлеба и портсигар. Так же не спеша, обстоятельно, достал сигарету, постучал о дно портсигара, утрамбовывая табак, прикурил от собственноручно сделанной зажигалки из гильзы маузера. Дым наполнил легкие, согревая тело и разгоняя мрачные мысли. Что-то прошуршало совсем рядом. С обманчивой неторопливостью Шейн повернул голову в направлении звука.

Из-за соседнего кнехта сверкнуло глазами странное существо, похожее на лепрекона, только без горшка с золотом и одетое в неописуемые лохмотья. Шейн положил руку на рукоять ножа — на мгновение ему показалось, что за тумбой притаился немецкий пехотинец. Но то был не немец. Подросток, грязный, как кочегар на пароходе, наверняка бездомный, завороженно смотрел на хлеб, временами бросая опасливый взгляд на его владельца.

Шейн усмехнулся, отломил небольшой кусок и бросил его на землю. Оборванец злобно зыркнул, но не двинулся с места.

— Неплохо. Себя уважаешь, — одобрил Шейн и отломил куда больший ломоть. На этот раз он положил хлеб рядом, на скамью, и приглашающе махнул рукой. Мальчишка не заставил просить дважды. Несколько минут они сидели рядом, поедая каждый свой кусок.

— Как зовут? — спросил Шейн, пережевывая хорошо прожаренную корочку. Оборванец посмотрел на него, похоже, он не понял невнятный вопрос.

— А, не из наших, — понял Даймант. — Как тебя зовут? — повторил он, отчетливо выговаривая каждое слово.

На этот раз оборвыш понял и немедленно выдал порцию малопонятных звуков.

— Понятно, не из Европы, русский, что ли? — удивился Шейн, немного подумал и заметил: — Нет, мне не нравится. «Потр Шноу» — разве это имя?.. Ну, допустим, «Потр» — это почти как Поттер, но «снежный»… «Снежный Поттер», «Снеговик Поттер». Никуда не годится, это прозвище для черного, а ты вроде не негр, только надо отмыть как следует.

Даймант замолчал. Его сосед освоился, перестал испуганно коситься и даже болтал ногами. Теперь стало видно, что ему лет десять-двенадцать, не больше.

— Куда же мне податься? — задумчиво проговорил Шейн, уставившись на огни города. — Конечно, можно двинуть прямо в эту обитель греха, как в старые добрые времена. Там немерено симпатичных серых бумажек с приятным зеленым отливом, и скорому на руку человеку всегда есть чем заняться. Но…

Сигарета догорела до фильтра и погасла, испустив на прощание тонкую струйку дыма, незаметного в ночном воздухе. Шейн закурил новую.

— Но вот ведь какая штука… — продолжил он свои мысли вслух. Утоливший голод подросток внимательно вслушивался в слова полузнакомого языка. — Щедрая и добрая родина призвала много молодых и смелых мальчишек, напялив на них мундир и вручив «Спрингфилд». [130] Теперь война закончилась, мальчишки возвращаются домой. Это я уже достаточно пожил на свете и понимаю, что никто не ждет меня с распростертыми объятиями и мешком денег в придачу. А они — вряд ли… Много юнцов, которые обижены на весь мир, хотят все сразу и знают, как легко вынуть из человека душу… Они превратят Новый Свет в поле боя. [131] А я уже нахлебался войны.

Слабый порыв ветра сорвал с сигареты хлопья пепла, невесомые крошечные огоньки вспыхнули, как падающие звезды. Вспыхнули и погасли, влекомые вечерним бризом в сторону океана.

— Так что, наверное, старое доброе ремесло гангстера уже не для меня… Можно двинуть к брату, на север. Возьмут, куда денутся, с моим опытом и небольшой протекцией. Но брат — это та же армия, как ее ни назови, хоть «тайными операциями», хоть еще что-нибудь. Солдатская лямка всегда одинакова — сначала кормят, и ты радуешься жизни, а затем прилетает большая дура, и тебя хоронят за казенный счет, если соберут. К черту.