Вместе с императором мы уехали из этого города и прибыли в Гейдельберг, расположенный на расстоянии более чем в 10 немецких миль оттуда; там он велел призвать к себе некоторых богатых купцов, которые обещали предоставить ему взаймы в Аугсбурге, где он должен собрать перед походом своих людей, 50 тысяч дукатов с условием, чтобы мы обязались после прибытия его в Ломбардию выплатить им в Венеции указанную сумму. Но, когда эти купцы пришли, они заявили, что никак не могут выполнить своего обещания, поскольку другие купцы, от которых они рассчитывали получить наличные деньги в счет своего кредита, решительно отказали им в деньгах после того, как узнали, на какой предмет предназначались эти деньги. И в конце концов после многих просьб, смешанных с угрозами, так и не получив от вышеуказанных купцов то, что они обещали, он вызвал нас и все рассказал нам, и чуть ли не со слезами на глазах сказал: «Я буду опозорен по вине этих купцов, поскольку, получив в Майнце обещание служить мне и т. п., я призвал своих синьоров, баронов и рыцарей прибыть на весь август в Аугсбург, чтобы идти со мной в поход в Ломбардию, а теперь вы видите, как они меня бросают. И поэтому прошу вас, чтобы ты, Бонаккорсо, отправился незамедлительно к моим верным сынам, флорентийским синьорам, дабы рассказать им все обстоятельства дела и просить их поспешествовать и чести моей, и их собственным интересам, если они хотят, чтобы я прибыл в Ломбардию в условленный срок; ибо, чтобы я мог выступить из Аугсбурга, им нужно послать мне по меньшей мере 25 тысяч золотых дукатов, каковую сумму потом пусть вычтут, и т. д.». Я довольно долго сопротивлялся, чтобы не ехать, заверяя, что более верным и скорым способом будет послать письма с дубликатами, но он никак не желал согласиться с резонами, каковые я приводил против своей поездки; поэтому я решился ехать, боясь, что, если я не поеду, его поход в этом году не осуществится. Выехал я из Гейдельберга июля 18-го дня и достиг Падуи на двенадцатый день; расстояние там 500 миль, и синьор Падуанский весьма дивился, что я смог так быстро доехать, и не хотел этому верить, если бы не письмо, которое я ему привез от императора. Из Падуи я выехал с лихорадкой, которая еще за четыре дня до этого у меня началась, и, доехав до Ровиго, пролежал день в постели в таком большом жару, что не мог ехать верхом. На следующий день я нанял барку и каналами доехал до По и далее до Франколино, где пересел снова на коня; ночевал в Поджо у мессера Эгано и оттуда приехал через два с половиной дня все еще в лихорадке. Доложив все, что следовало, синьорам и их коллегам, а также совету специалистов, [88] я вернулся к себе домой и через несколько дней выздоровел от лихорадки. Когда я стал здоровым и свежим, синьоры и «Десять балий» решили, чтобы Андреа ди Нери Веттори, который позже стал рыцарем, и я вместе с ним отправились бы в Аугсбург и сказали императору, что после того, как он обнародует документ со всеми условиями и пактами, которые мы с ним заключили, он может послать в Венецию за 50 тысячами дукатов, которые там будут находиться в руках Джованни ди Бичи деи Медичи – их комиссара. Мы отправились из Флоренции 15 августа; ехал с нами и указанный Джованни деи Медичи до Венеции, где мы его оставили, а сами продолжали свое путешествие и скоро прибыли в Аугсбург, где находился новоизбранный император и с ним 15 тысяч добрых всадников. Мы доложили ему о результатах нашего посольства, на что он тотчас же ответил, весьма огорченный тем, что мы не привезли никаких денег, сказав: «Мне придется отпустить цвет нашего войска, т. е. 5000 кавалеристов, опытных в бою, которым нечем заплатить». Весь день он совещался, обсуждая, нужно ли продвигаться вперед или повернуть назад. В конце концов решил он отпустить указанных 5000 всадников из-за нехватки денег, а с другими продвигаться вперед неторопливо с тем, чтобы затем в Тренто ожидать моего возвращения с флоринами или, вернее, с 50 тысячами дукатов. Дал он мне документы со своими печатями и повелел, чтобы со мной в Венецию отправились один его рыцарь и казначей, что и было исполнено. По приезде в Венецию им тотчас же были вручены 50 тысяч дукатов, и отправились мы с ними в Тренто, где нашли императора весьма расстроенным из-за потерянного на ожидание нас времени, что составляло около 22 дней, ибо он гораздо раньше мог бы вступить в Ломбардию, если бы ему были посланы из Аугсбурга 25 тысяч дукатов, как он просил, и он смог бы тогда привести все свое войско; а так случилось то, чего он опасался, а именно, что из-за этого промедления герцог Миланский получил возможность подготовиться и укрепиться против него; и так оно и вышло, отчего произошли большие потери и стыд Его Величеству и нашей коммуне, как я укажу в дальнейшем.

Получив указанные 50 тысяч дукатов, он тотчас же распределил их, а меня настойчиво просил вернуться в Венецию подготовить вторую оплату, которую он хотел получить в Вероне. Я всячески противился тому, чтобы покинуть его, говоря, что моя поездка не нужна, что, отправившись, я подвергаю себя опасности смерти или плена и т. п. и что я предпочитаю погибнуть в бою на его службе, чем умереть, будучи посланным за деньгами, и т. д., и тем самым и для меня будет больше славы и для моего рода больше чести останется. В конце концов он все же уговорил меня поехать туда, сказав: «Ты мне окажешь большую услугу, поехав, чем если бы сражался за меня с сотней копий»; и затем сказал: «Проси у меня, что хочешь, что я могу сделать, и будет тебе дано». Я ответил ему, говоря: «Священное Величество и т. д., раз вы этого хотите, я согласен; но, если я во время этого погибну или буду захвачен в плен, какой знак останется моим родичам, чтобы они смогли доказать, что я умер на вашей службе?». Тогда сказал он: «Я дам тебе знак моего герба, а именно золотого льва, которого ты можешь поместить над твоим старым гербом; и я возвожу в дворянство тебя и твоих братьев и ваших потомков». И тут же приказал своему канцлеру, чтобы он занес это в свой регистр, и сказал мне: «Поезжай весело, Бонаккорсо, ибо господь будет помогать тебе во всех делах и поступках, которые от меня исходят: если господь позволит, чтобы я покарал миланского тирана, этот знак, который я тебе даю, станет залогом гораздо больших почестей и выгод, кои в свое время ты от меня получишь».

Я видел, как он выступил из Тренто до того, как я сам оттуда уехал, и я проводил его немного за пределы города и оставил при нем Андреа Веттори и сер Перо да Самминьято, которым я отдал на попечение двух из моих лошадей и большую часть моих доспехов, за исключением панциря, каковой я хотел всегда иметь при себе. Отправился я в путь снова через Германию, и приехал в Венцоне, и, едучи, сложил я один из моих неуклюжих сонетов, который сейчас здесь запишу:

И, когда я приехал в Венцоне во Фриуле, вечером явился ко мне один сьенец, с которым я подружился раньше, заходя во время своих неоднократных поездок в лавку бакалейных товаров, которую он содержал; он сказал мне, что он видел и слышал о сговоре, предпринятом для того, чтобы схватить меня на дороге, по которой я должен был ехать на следующий день; сговор был устроен и заключен тайным комиссаром герцога Миланского по имени фра Джованни Декани, каковой обещал синьору ди Пранперг передать меня в его руки за 4000 золотых дукатов, и указанный ди Пранперг обещал ему сделать это, и устроить это под видом отмщения и сведения счетов с флорентинцами Я спросил его, могу ли я довериться хозяину; он ответил, что могу вполне; и действительно, ночью в четвертом часу я сел на коня и взял с собой хозяина и одного из его слуг, чтобы не ошибиться в пути, который я выбирал в стороне от прямой дороги, по каковому пути приехал прямо в Порто Груаро, проделав 40 миль без еды и питья; оттуда морем я отправился в Венецию, а своих лошадей отослал в Падую; впоследствии, уже после смерти герцога Миланского я нашел вышеупомянутого фра Джованни в Болонье, и он признался мне, что все соответствует истине, и т. д.

Через три дня после моего приезда в Венецию пришло известие, что император потерпел поражение под Брешией [89] и что он вернулся в Тренто. Оттуда, вызванный и поддержанный нашей коммуной, венецианцами и синьором Падуанским, он прибыл в Падую через Венцоне; и после его приезда в Падую туда явилось новое посольство из Флоренции, а именно: мессер Филиппо деи Корсини, мессер Ринальдо Джанфильяцци, мессер Мазо дельи Альбицци и мессер Томазо деи Саккетти. Указанные рыцари, Андреа деи Веттори и я имели частые встречи и переговоры с императором и синьором Падуанским; не будучи вполне с ним согласен, решил я, что нам надо ехать в Венецию, чтобы склонить синьорию к единодушию с нами. Это было в декабрьские календы [90] указанного года. Отправились в Венецию, и там после многих совещаний и советов в присутствии венецианского герцога мы к согласию не пришли. Поэтому император сел на галеру, которую одолжили ему венецианцы, чтобы отправиться в Порто Груаро; а после его отъезда герцог вызвал нас и стал печалиться об отъезде императора и о благе для нас и всей Италии, говоря: «Если вы допустите, чтобы он вернулся в Германию, то герцог Миланский несомненно станет господином всей Италии», и т. д. В конце концов он несколько успокоился и попросил, чтобы один или двое из нас отправились вслед за императором и что он тоже пошлет кого-нибудь, чтобы просить его вернуться в Венецию, если мы согласимся отпустить ему то количество денег, которое он у нас просил. Мы ответили, что сделаем это, и вернулись домой. В конце концов никто не хотел подвергнуть себя опасности поездки вслед за ним, и поехал я с поручением от всех просить его вернуться и сказать, что мы ему дадим то, что он просил. Я нагнал его на следующий день в одном порту в 50 милях от Венеции. Я передал ему то, что мне было поручено, после чего он заперся со своими для совета; и, так как я ему сказал, что герцог послал сюда к нему людей по этому же делу, он заседал со своим советом с самого восхода солнца до полудня, ожидая прибытия послов герцога, которые прибыли в терцу [91] и прошли в совет; немного спустя позвали и меня, и там император мне сказал, что он возвратится, если я ему поклянусь за себя и за своих товарищей, что по его приезде в Венецию мы дадим ему 60 тысяч дукатов, каковые он просил у нас, чтобы снова привести себя в надлежащий порядок, и т. д., и я ему это обещал. Я привез его обратно в Венецию, где мое обещание было выполнено. Затем мы поехали в Падую, и здесь я оставил его в совещаниях с другими послами, а сам отправился во Флоренцию, чтобы доложить обо всем, что произошло со времени отъезда отсюда. После вернулись и прочие послы, и приехал сюда Людвиг Баварский, племянник императора, для заключения новых условий и договоров, чтобы помочь императору, либо пройти в Рим, либо, оставаясь, в Ломбардии, воевать с герцогом Миланским. И после многих совещаний и переговоров, происходивших здесь, никаких новых ассигнований для содержания названного императора он не добился; решение это могло бы привести к потере нашей свободы, если бы не внезапная смерть, постигшая герцога Миланского вскоре после того, как он взял Болонью, каковую он захватил в конце июня вышеназванного года, а потом умер в сентябре месяце. И действительно, он смог бы стать синьором всей Италии немного времени спустя, если бы, однако, победил нас. А он был в состоянии победить нас, так как уже стал синьором Пизы, Сьены, Перуджи, Шьези и Болоньи и всех их замков и синьор Лукки ему повиновался, так же как и Малатести, [92] и синьор Урбино, и вся Ломбардия была порабощена, кроме Венеции. Таким образом, его смерть спасла нас и дала возможность синьории даже развиваться и расти вплоть до сегодняшнего дня, видимо, больше по милости судьбы, или божией милости, чем благодаря доблести или разуму тех, кто нами правит. И мне кажется, что мы от этого сильно возгордились и впали в такой хаос, что пусть бы уж силы императора или другого могущественного синьора внезапно обрушились бы на нас в том самом хаосе, в каковом мы пребываем, и особенно в тех раздорах, в которых, как мне кажется, находятся наиболее могущественные и важнейшие члены нашего правительства, каковые из-за своих частных интересов и тайной ненависти забывают, как мне кажется, о благе и чести нашей коммуны. И вижу я, как из-за небрежения названных важнейших членов в наше правительство пробираются два рода граждан, а именно новые люди [93] и также многие молодые люди, [94] каковые набрались такой дерзости из-за раздоров, которые они видят среди упомянутых важнейших. И мне действительно кажется, что я вижу, как немного времени сможет пройти, чтобы в этом нашем государстве не произошли большие перемены, если только не божие соизволение, чтобы указанные наши главные люди примирились, стали бы единодушно тянуть одну веревку ради общего блага и не мешали правосудию, как в настоящее время каждый день делают они из-за своих частных интересов; а больше об этом сейчас не хочу писать.

Июня 28-го дня 1402 года вступил я в должность капитана города Барга и в этот день узнал о поражении, которое понесли в Казалеккьо около Болоньи наши войска под командованием Бернардоне да Серра, которые были посланы в помощь Джованни Бентивольо, синьору Болоньи. Из-за этого поражения последовала смерть названного синьора Болоньи, и граф Альбериго да Барбиано со своими войсками вошел в Болонью как представитель герцога Миланского; и из двух наших посланников, бывших там, а именно: Бардо Ритафе и Никколо да Уццано, Бардо был убит, а Никколо взят в плен, но спустя несколько месяцев после уплаты выкупа был отпущен. Вернувшись во Флоренцию, он рассказал мне, что его пытали разными способами и в конце концов заставили показать то, что они хотели, и что он сказал это, а после написал своей рукой из страха перед новыми пытками; и что потом, в Мариньяно, его привели к герцогу Миланскому и перед герцогом и многими членами его совета прочитали то, что он признал и написал, а именно, как ему было поручено составить поручение, которое было мне дано, когда я отправился послом в Германию, чтобы побудить выступить в поход новоизбранного императора; в этих его показаниях ряд вещей он передал правильно, кроме одного, которое было ложью, а именно, что мне якобы было поручено, чтобы любой ценой, с помощью любых выдумок я так бы устроил, чтобы казалось, что герцог Миланский хотел отравить вышеуказанного императора, дабы лишить его жизни, и т. п., и что по этому поручению я устроил то, что привело к казни императорского врача. «И после того, как это было прочитано, я подтвердил это изустно и затем был снова отведен в темницу. Итак, Бонаккорсо, берегись, чтобы тебе не попасть в руки герцога Миланского, а мне ты должен простить, и т. д.». Из этого рассказа я сделал вывод, что этот герцог хотел себя обелить с помощью лжи, и в частности перед французскими синьорами. Поэтому я написал письмо герцогу Орлеанскому и поставил его в известность о всех вышеописанных событиях, в заключение указав, что все это ложь и что я никоим образом не причастен к смерти императорского врача маэстро Германа, и что люди герцога Миланского вынуждали пытками давать эти сведения и т. п., и что, если он считает нужным, чтобы для подтверждения истины и чести я явился бы к нему, или к королю, или к другим синьорам, пусть он изволит известить меня об этом, и я тотчас же предстану пред ними и разъясню всем истинный ход событий, т. е. мою невинность, и т. д.

Будучи в указанной выше должности в Барге, получил я письмо от «Десяти балии», в каковых они мне приказывали, чтобы я перерезал дороги, которые вели от Пизы к Милану; в силу этого приказа я велел захватить одиннадцать мулов, которые везли 22 тюка английской шерсти в Болонью, закупленные в Пизе у Франческо Бонконти на имя Липпо ди Муччерелло из Болоньи, и захватил, я это у Альбергуччо из Монте Кукколи, который состоял на службе у герцога Миланского. После того как добыча была уже приведена в Баргу, синьор Лукки написал во Флоренцию, жалуясь и говоря, что тюки шерсти принадлежали его, луккским купцам, и требуя, чуть ли не с угрозами, чтобы они были возвращены. Вследствие чего наши синьоры, опасаясь, как бы указанный синьор Лукки не стал открыто действовать как враг нашей коммуны, написали мне, чтобы я велел вернуть эту шерсть в руки комиссара луккского синьора, а что в отношении мулов я поступил правильно, отдав их тем, кто их захватил, поскольку они принадлежали людям, подвластным герцогу Миланскому. Каковому письму я не повиновался, но тотчас же отписал синьорам, переслав им письма, найденные у одного из возчиков, где разъяснялось то, о чем я писал выше, и прося их не наносить ущерба тем, кто, повинуясь разумному приказу, отнимал и захватывал добычу. Сие письмо мое мало помогло, ибо синьоры из опасений, о которых я говорил выше, к тому же побуждаемые Бартоломео Корбинелли, членом «Десяти балии», каковой состоял и состоит в особой дружбе с вышеназванным синьором Лукки, ответили мне, приказывая передать указанную шерсть в руки одного из их уполномоченных, с которым они направили мне письма, и угрожая, что в случае, если я не отдам шерсть, мне нечего больше ждать от них писем, и они меня так накажут, что это послужит примером, и т. д. Поэтому, прочтя эти письма, я отдал шерсть в руки их уполномоченного, а мулов распределил между теми, кто их захватил, уполномоченный же передал шерсть комиссару луккского синьора.

И еще до того, как я покинул эту должность, случилось, что указанный синьор Лукки перекрыл дороги, которые вели во Флоренцию, почему снова «Десять балии» написали мне, чтобы я опять перерезал дороги, как они раньше мне приказывали. Я послал к ним одного моего нотариуса, чтобы сказать им, что я вовсе не расположен мучить граждан Барги и солдат, которые там находились, дабы потом по просьбе синьора Лукки им бы наносился ущерб; но что если они хотят, чтобы синьор Лукки перестал совершать против нашей коммуны такие поступки, какие он вытворял, то у меня хватило бы мужества поднять против него восстание во всей Верхней Гарфаньяне и отнять у него ряд замков, с которыми у меня уже была договоренность; и что, если наша коммуна не захотела бы в этом деле выступать открыто, пусть позволят мне действовать следующим образом, а именно: пусть передадут мне секретно плату за 50 лошадей и за 200 пехотинцев и лучников, а я подниму Баргу и Соммоколонью, устрою восстание и буду действовать обманным образом, якобы усмиряя их, а на самом деле поддерживая. И, чтобы лучше скрыть это, я согласен на то, чтобы они подвергли меня изгнанию и заключили в тюрьму мою жену и моих детей. Они обсуждали это мое предложение, но в конце концов ответили, что сейчас-де не время это сделать, что, когда придет время, они будут иметь меня в виду. А после, незадолго до того, как я покинул свой пост, маэстро Андреа да Анчиза, который жил в Лукке, мне передал секретно через одного своего доверенного человека, что правитель Лукки узнал от одного из членов «Десяти балии» о том, что я предлагал действовать против него, и по этой причине он распорядился, чтобы солдаты герцога Миланского схватили бы меня и при моем отъезде после оставления моей должности, устроив так, чтобы я не мог воспользоваться никакой другой дорогой, кроме прямой дороги из Барги в Лукку. Из-за этого предупреждения я в день своей отставки не уехал из Барги, но пробыл там еще четыре дня и одну ночь; января 6-го дня в три часа я выехал оттуда следующим образом: посадил вместо себя на лошадей одного из рыцарей, одетого в мою одежду, и моих слуг, а я сам шел пешком, с щитом и копьем в руках, вместе с 20 здоровыми пехотинцами из Барги и 14 наемными лучниками. И этой ночью перед рассветом добрались мы до моста в Мориано, где я пересел на коня и верхом доехал от Сан Дженайо и потом до Пеший. В указанную ночь мы повстречали стражу на мосту в Калаворло, но они, увидев, что мы столь сильны и к тому же уже частично въехали на мост, сочли за благо пропустить нас. Затем на мосту в Кифенти мы снова натолкнулись на стражу, каковая захватила мост, так что мы не смогли проехать, почему и поехали к мосту Мориано, где никакой стражи не было.