— На целый месяц оторвусь к Василию. Буду в лесу жить, каждый день стану загорать голиком, даже без трусов. У деда никого нет. Зверюги не приходят, потому что деревня рядом. А люди не заглядывают, потому что летом все заняты, своих забот полно. Вот и я дух переведу. Хоть человеком себя почувствую, — едет Иван в деревню, радуясь заранее.

Старик, увидев гостя, засеменил навстречу. Еще бы! Оно хоть и хорошо в лесу, но без человечьего голоса жить неделями, поневоле озвереешь и говорить разучишься.

— Здравствуй, Василий Борисович! — обнял деда Иван. Старик головой прильнул к гостю:

— Спасибо, что приехал. Входи в дом. Отдохни с дороги, переведи дух, — принес холодного молока кружку.

— Не-ет, дедуль! Я лучше водицы из родника попью! Она у тебя самая вкусная. Я ее в городе всегда вспоминаю! — взял ведро и пошел к роднику. Вернулся вскоре довольный, улыбающийся.

— Ты, Ванек, располагайся! Я покуда на стол соберу!

— Василий Борисович! Я все привез из города.

— Да разве там харчи? Их не то в рот, в руки неможно брать! — поморщился пасечник брезгливо.

— Ну, не выбрасывать, коль куплено!

— Вот только что денег жаль, что за зря выкинул, — серчал Василий, сдвинув брови.

Иван нарезал ветчину, сыр, положил в тарелки, вытащил хлеб и рыбу. Дед достал сметану и творог, молоко и мед. Хотел поджарить яичницу, но гость отсоветовал:

— Тогда картоху достану покуда горячая! — полез в духовку.

Иван увидел, как по двору прошла женщина, свернула к крыльцу:

— А к тебе гостья! — предупредил деда, тот оглянулся на дверь:

— Да разве это гость? Варька она! Моя внучка.

— Я никогда не слышал о ней! — разглядывал Иван молодую женщину, переступившую порог. Она приветливо поздоровалась, чмокнула старика в щеку, достала из сумки чугунок, завернутый в полотенце:

— Дедунь! Вареники с вишней принесла. Поешьте пока горячие, — поставила на стол.

— Присядьте с нами, Варя! — предложил Иван.

— Некогда мне. Дома дел прорва! А тут еще на сенокос успеть нужно, сено ворошить, завтра уже копнить будем. Не до отдыха, — вытащила из сумки творог, сметану, масло, домашний хлеб. И пошла к двери. На пороге спросила Василия:

— Поможешь копны сложить?

— То как же? С ранья приду, — пообещал коротко.

— А я думал, ты один бедуешь, — сказал Иван, когда Варя вышла во двор.

— Она вовсе недавно приехала с Украины. Наша беженка с самой Полтавы. От мужика и свекрухи, от всех разом сбегла. В чем стояла, в том примчалась. Не стало сил у нашей Варьки терпеть над собой измывание. Там люд навовсе с ума посходил! Ей на работе приказало начальство говорить по-хохпяцки. А она не знала и не схотела по-ихнему брехать. Ее и уволили.

— Кем же она работала?

— А фельдшерицей! Не начальником каким-то. Все больные русский знали и понимали. Тут же гордыня в жопу клюнула какому-то дураку. Навроде если люд по-хохляцки залопочет, то все разом хворать перестанут. Да хрен им всем в руки! Ежли болезнь прицепилась, то лопочи хоть по-хранцузски, она едино в бараний рог свернет.

— А что ж мужик не вступился?

— Он же Тарас, сущий хохол! Он там в электриках приспособился. Хитрый, жадный змей. Он у нас ЛЭП вел, электричество в деревню подал. Потом в каждую избу свет подвели. Вот так и познакомился с Варькой. Она только учебу закончила, три года назад все это приключилось на нашу шею. Вот тут и подхватил мою внучку. Она еще света не успела увидеть. Как я просил ее погодить с замужеством, не верить Тарасу, не ехать к нему на Полтавщину. Да не послушалась. Аж плакала, как просилась, видать, полюбила. А уж мне он поперек души был. Чуял, что негожий мужик, так оно и приключилось, — вытер дед заслезившиеся глаза.

— А что случилось? — спросил Иван.

— Дитенка сгубили. Выкидыш приключился. Они все уговаривали Варю аборт утворить, та не соглашалась. Тогда заставили теленка в дом занести, корова отелилась. Варька принесла, а на пороге оступилась, упала вместе с теленком и у самой воды отошли. Короче, скинула мальца. Ну, тут Тарас ее колотить начал, свекруха поедом ела. Мол, хлопца выносить не смогла, что ты за баба? Так-то вот чуть в петлю не загнали. А куда денешься, Варя там единой душой оказалася. Ни защитить, ни помочь некому. Цельными днями слезами умывалася. И домой, к нам в деревню, прописать совестно. Ить никто не отпускал, никому Тараска по душе не пришелся. Да и уехать на что? Денег на дорогу не было! А свекрухе с мужиком про такое не скажи, со свету сведут. А и жить неможно… — закашлялся старик.

— Как же удалось ей уехать?

— Прибегла на железную дорогу с пустыми руками. Ну, хоть под колеса головой сунься. А тут поезд подошел. На нем написано: Москва — Полтава. Из вагонов наши бабы-проводники повыходили. Варьку увидели всю в слезах. Та им рассказала про все. Те женщины забрали ее с собой, сжалились. Да оно и грех иное было б. За три года, что жила с Тараской, Варьке ничего не купили. Так и приехала в линялом платье, да в стоптанных туфлях. На саму смотреть было жутко. Словно шкелет с погоста сбежал.