Вальс был медленным, и Владимир, не опасаясь сбиться с ритма, неотрывно смотрел на Полину. Он и сам не отдавал себе отчета, что старается запечатлеть в памяти каждую черточку ее лица. В эти минуты она казалась ему похожей на сказочную принцессу. Очаровательную, добрую, но взбалмошную и капризную. Живущую в замке с картонными башенками и кукольной обстановкой. Но жизнь — коварная и жестокая штука. Однажды она может ворваться в картонный мирок и безжалостно разметать его. И что станет с хрупкой и беспечной принцессой?

Эти размышления завели Владимира так далеко, что он ощутил безотчетный страх за Полину. Его рука непроизвольно сжала ее талию, и он слегка притянул девушку к себе. И тут же опомнился, встретив ее негодующий взгляд.

— Граф, что вы себе позволяете? — возмущенно вскинулась Полина. — Впрочем, я, кажется, начинаю понимать. Вы пригласили меня, чтобы в очередной раз оскорбить.

— Помилуйте, мадемуазель, что за нелепое предположение? — с обезоруживающей улыбкой возразил Владимир. — Да я и в мыслях не держал такого!

— Не уверена!

— Еще бы, — усмехнулся Владимир. — Вы ведь столько раз оскорбляли меня сами, что теперь боитесь расплаты.

— Ничего я не боюсь! — сердито воскликнула Полина. — Вот еще! Хотя, — прибавила она, чуть сощурив глаза, — от такого безнравственного человека, как вы, можно ожидать всего. И не смейте усмехаться!

— Помилуйте, да что же мне остается? Не обижаться же на вас за новое оскорбление! Нет, Полина, право же, вы напрасно на меня набросились. Я вовсе не собирался вас оскорблять.

— Тогда зачем вы заставили меня танцевать с вами?

— Затем, — ответил Владимир, лаская взглядом ее лицо, — что мне нестерпимо захотелось коснуться вашей соблазнительной талии…

— Да вы просто…

— И еще затем, что я еду за границу и теперь увижу вас очень нескоро, — перебив ее, докончил Владимир.

Какое-то время Полина задумчиво молчала.

— Вот, значит, как? — пробормотала она. — И… куда же вы решили направиться?

— Сначала в Париж. А потом, вероятно, в Англию. А может, в Италию, пока еще не знаю.

— И надолго вы уезжаете?

— Месяцев на пять или больше.

Полина окинула его растерянным взглядом:

— Ну что ж. В таком случае, счастливого пути, господин Нелидов. Хотя я не должна вам этого желать после того, что вы сделали с моим братом.

— А что я с ним сделал? — возразил Владимир. — Цел ваш братец остался. Да еще и радуется небось, что не смог выйти на площадь и не угодил в Петропавловку.

— Да, но вашей-то заслуги в этом нет! Это просто счастливое стечение обстоятельств.

— Вы так полагаете? Что ж, пусть будут «обстоятельства». Так или иначе, а я перед вашим драгоценным братцем ни в чем не виноват. Навязался, понимаешь ли, на мою голову!

Полина вспыхнула, затем сердито встряхнула головой и взглянула на Владимира с неприкрытой враждебностью.

— Нет, я все-таки пожелаю вам доброго пути, — с сарказмом сказала она. — И знаете почему?

— Нетрудно догадаться, — усмехнулся Владимир. — Потому что теперь вы, наконец, избавитесь от необходимости видеть мою ненавистную физиономию.

— Вы очень догадливы, сударь, — с улыбкой подтвердила Полина.

Проводив девушку к родителям, Владимир отыскал Александра и предложил ему пойти играть в карты.

В игорной комнате было мало людей, и Владимир с Александром сразу уселись за свободный столик.

— В «фараона»? — спросил Владимир, распечатывая новенькую колоду.

Зорич покачал головой.

— Да нет, пожалуй, не стоит. Какой прок нам обыгрывать друг друга? Поучи-ка ты меня лучше покеру, этой излюбленной игре англичан.

— Идет, — согласился Владимир.

За игрой время летело незаметно. Наконец, почувствовав, что у него затекает спина, Александр предложил покурить. Владимир согласился, и они перешли в соседнюю гостиную. Там они встретили несколько знакомых и разговорились. Разговор, в кои-то веки не касавшийся заговорщиков, затянулся на целый час. Довольные беседой, друзья вернулись в игорную… и застыли на пороге, потрясенные.

В центре комнаты стоял Юрий Петрович Вельский и бил себя кулаком в грудь. Столпившиеся вокруг знакомые пытались его успокоить, но у них не получалось. Вельский оставался неутешен — он плакал! Притом с таким глубоким, душераздирающим отчаянием, что даже прожженные циники-игроки не могли смотреть на него без жалости.