«Не о чем людям больше говорить. Сбросила десять лет, день она — два сбросила, оздоровила три волосины. Сизифов труд!» — ворчал про себя Калачев.

Прозвенел звонок и Калачев решительной походкой направился в 11 класс. Записку он не вытащил, не скомкал, не уничтожил. Весь урок Калачев Владимир Петрович был в ударе. Энергия так и била из него. Был добродушным, не хотел обижать тех, кто не справился с сочинением, перехваливал тех, кто написал сочинение удачно. И все время он ощущал воздушное электричество между Светой Сукачевой и собой. Он уже понимал, что Света прочла его приглашение. Она кивнула глазами, не головой, подала знак.

И она действительно пришла, даже раньше назначенных шести часов. На улице было, как всегда в эту осень, холодно и слякотно. Света дула на шерстяные варежки, вышитые крестом: голубые олени по белому полю. Варежки его детства. Это придало смелости.

Заговорила первая она:

— Так что, Владимир Петрович, я пришла, я понимаю: вам… вам скучно?

— Мне скучно, Света?

Он проглотил застрявший в горле комок. Разучился разговаривать на лирические темы. Говорят, что это как езда на велосипеде или плавание, никогда не разучишься. Враки. Выручила Света:

— Мне и самой скучно. Уехать бы куда-нибудь, туда, где окна золотые, где сыплется из этих окон искрометная музыка. Уехать, забыть про школу, про все.

— Что так?

— Так ведь это не школа, а зоопарк. Возьмем тех же учителей: ежики и лисы, соболя и змеи…

— Ну а меня в какой вольер ты поставила?

— Вначале, с того самого дня, когда я вас узнала, вы были для меня енотом. Хитрым, себе на уме. А сейчас вдруг вы изменились. И я теперь не знаю, какую кличку вам дать. Может, леопард?

— Неужто леопард? — довольно рассмеялся Калачев. И все его неловкое состояние пропало. Ему показалось, что с ним рядом, возле дощатой, облупившейся кабины для переодевания сидит его настоящая, та самая, платоновская (философ) половина. Та самая — единственная. Просто она во временном пространстве немножко припоздала.

— А ты знаешь, — вздохнул он освобожденно, — знаешь, Света, я тебя люблю!

— Я знаю, — тихо ответила девушка. — Знаю давно. Ну и что?

— Мне надо, чтобы ты ответила, как ты к этому относишься?

— Я отношусь? — она подула в варежку и опять с любопытством взглянула Калачеву в глаза. — Какое это имеет значение?

— Как какое? Я тогда брошу свою семью и увезу тебя к золотым окнам.

Он умел глядеть на себя со стороны и, поглядев чужими глазами, удивился естественности диалога. Он не лгал. И она не лгала. Может быть, это — те самые «цикадные» частички счастья? Света сморщила лоб, но это ее не испортило:

— И тогда все пропало. Лучше всего не трогать любви. Раз любите, так и любите. И лучше всего не запутываться: взаимно вы любите или нет. Владимир Петрович, зачем я вас учу?

— Ну да, ну да, — лепетал Калачев, — конечно, семейная жизнь — нечто другое. Это окисление любви, ее коррозия.

— Красиво сказано, Владимир Петрович, — съязвила Света, — вы в юности стихов не писали?

— Стихи я писал, и недурные, — опять не лгал Калачев, — давай, я погрею твои руки, сними варежки.

Света сняла и протянула ладони. Калачев взял ее руки и прижал к груди.

— Смешно и глупо, — заключила его ученица и засунула свои ладони под воротничок его рубашки. Так и сидели, прижавшись, долго. Долго, пока он не заметил, что Света исподтишка поглядывает на свои часы.

Дома у Калачевых — дискомфорт.

— Тебе не надо больше молодеть, — с порога срезала его пахнущая луковой кожурой жена.

«Как она вульгарна!» — скривился в душе Калачев.

— Дай сюда часы, я их припрячу годов этак на пять, — очень холодный тон.

— Возьми, — с деланным равнодушием — добродушием он отстегнул часики, — возьми. Пусть это тебя успокоит.

«У женщин, как у кошек, очень развито чутье. Что же она заметила в моих глазах? А что заметила? Влюбленность, конечно».

Калачев заскочил в комнату.

— Мой руки, сейчас пельмени будут готовы, — слова металлические, никелированные.

Он глотал невкусные, скользкие комочки, изредка поглядывая на Татьяну. Отмечал про себя, что волосы ее пахнут луковой кожурой. А тоже молодится, старается, чтобы волосы шелковистыми были. Очень тяжелый у нее подбородок. Складки на коже. Сейчас, наверное, холодные ладони.

— Таня, дай мне твою руку.

Она подала. Он поцеловал ладонь. Действительно: холодные. Татьяна ничего не поняла и все же подобрала, прижала его голову к груди. Лук, лук, лук…