На такой вопрос мне нечего ответить, чувствую себя виноватым в том, что руками своих недругов обидел родных, но, когда снова начинаю писать, опять получается всё та же музыка. Наверное, иначе я не могу, не умею. Я прекрасно понимаю, что толпа в абсурд поверит скорее, чем в истину и логику, понимаю: чем больше полагаешься на человеческую глупость, тем больше шансов на выигрыш. И понимание этого выворачивает меня наизнанку, всеми фибрами души я чувствую, что настоящего счастья в жизни невозможно достичь, шагая по головам других.

Судьбы и время всё сглаживают, но им неведома жалость, и очень часто, проверяя человека, они вынуждают его, более доброго и менее виновного, расплачиваться за выходки гораздо худшего и более виновного товарища. Это осмысленный Дарвиным закон природы.

И я, из желания оставаться великодушным, расплачивался за негодяев, замалчивал их проступки, иногда принимал их делишки на себя, а после расплачивался за это наличными. До тех пор, пока не понял, что, вырастая в их глазах, я постепенно увязаю в их трясине, замешанной на меду и вине, и становлюсь похожим на них. Такая перспектива заставила меня оставить мысли о какой-либо карьере и на все времена возвратиться в литературу.

Величайшее, массовое одурачивание народа я прочувствовал и пережил в пору “Саюдиса”, когда изготовившиеся к захвату власти негодяи налево и направо раздавали библейские посулы и старались привлечь на свою сторону как можно больше порядочных, всеми уважаемых, но наивных деятелей, с тем, чтобы впоследствии, примелькавшись на глазах у масс в их обществе, можно было бы их предать и избавиться от них на все времена. В число таких идиотов попал и я. В своё время эти негодяи, от страха валившие себе в портки, провозглашали меня чуть ли не святым.

Истерички подходили ко мне и просили разрешения прикоснуться, как к святому, а потом те же самые патриотки, ведомые окрепшими параноиками, плевали мне в лицо, безжалостно преследовали мою семью и, собравшись под окнами, орали: позор, позор, позор!

Помнится, как специалист по голодовкам Пятрас Цидзикас обозвал меня негодяем и выродком народа, а теперь он мне говорит:

– Даже озверевшие тюремные педерасты, которые пожирают сердца молодых девушек, человечнее членов нашего Сейма.

Если бы в то время я, оскорблённый словами Пятраса, заткнул ему рот или как-то иначе заставил его замолчать, сегодня он не стал бы повторять мои слова, а член Сейма Лайма Могонене не стала бы ему вторить:

– Цидзикас произнёс ужасные слова, но самое страшное - что это, действительно, правда.

Наслушавшись с обеих сторон ещё более тяжких обвинений, я привык не осуждать людей, поэтому продолжаю шутить:

– Пятрас, не требуй помощи и не проси советов у политиков, т.к. они обучены только создавать проблемы, а не решать их.

После того, как я выпустил свою книгу “Корабль дураков”, я стал всего лишь “скандальным писателем”, как будто уничтожить республику и истребить народ - скандал не столь великий, чем написать об этом правду. Меня нет, как будто не я написал 36 оригинальных книг и получил множество премий. Мою фамилию сейчас вычёркивают из всевозможных официальных статей, участников литературных встреч, сейчас бывшие мои “товарищи” пишут не постижимую трезвым рассудком ерунду, которую оправдывают только одной фразой: бывший писатель; как будто мои книги, переведенные на 25 языков мира, по их воле улетучились, словно после атомного взрыва.

Но, с другой стороны, последняя моя книга выдержала семь изданий, чтобы её прочитать, в библиотеках собирались километровые очереди, в коллективном письме читатели пишут, что это сегодняшний катехизис, словом, за мою книгу бьются сотни тысяч новых друзей против нескольких сотен перевёртышей. Ведь это не только победа, но и огромное счастье. Лучшей платы мне и не нужно. На улицах сейчас со мной здоровается каждый пятый прохожий, а каждый третий в магазине или в театре спрашивает:

– Писатель, когда появится вторая часть?

Я её написал. Другого пути сейчас нет, хотя у меня на столе лежат несколько неоконченных романов и книг для детей. Выполнить этот труд обязали меня природа и, если можно так выразиться, поруганная и осквернённая независимость, унесшая жертв больше, чем любая оккупация; независимость, которую обратили спиной к собственному народу.

Я долго беспокоился, несколько раз перечитал своё произведение с карандашом в руках, проанализировал сотни разных мнений, писем, оценок, поэтому могу признаться хотя бы самому себе: труд не был напрасным. А раз та предыдущая моя книга увеличила ряды моих недругов, то так и полагается. У какого порядочного человека их нет? Даже отец, лежавший на смертном одре, пожелал мне: