— Да, я понял, ваше величество. Я останусь около ворот и не поеду в город.

— Гвардейцев и гуламов я тоже не пущу туда.

— А кто же спрячет драгоценности? — забеспокоился Али-Кули.

— Их спрячут сами индийцы, которых мы взяли с собой. Когда они сделают своё дело, мы их уничтожим.

Наступали сумерки. Караван из десяти слонов и верблюдов подходил к Келату. Высокая тумбообразная гора словно марила над зелёной лавиной. Она вздымалась над кишлаками, лежащими по берегам реки, на восемьдесят с лишним гязов [32] . Только две дороги вели к вершине, где над обрывом стояла крепость. Но подъём был так крут, что слоны подняли рёв и встали, как вкопанные. Пустили вперёд верблюдов, а тюки и ящики со слонов заставили нести пленных рабов. Шаг за шагом передвигали они поклажу по каменистой дороге. Надир-шах не стал дожидаться пока сокровища поднимут на вершину — уехал с племянником и личной охраной в Келат, заночевал в крепости. Проснулся он на рассвете от ружейной стрельбы, разносившейся эхом вдоль гор. Надир-шах прислушался и спокойно зевнул, догадавшись, что это гуламы стреляют в пленных рабов, чтобы навеки скрыть тайну индийского клада…

После отъезда отца в Келат Реза-Кули-мирза несколько дней не заходил к жене, надевшей траур. Из её покоев то и дело доносился плач, и служанки, беспокойно переговариваясь между собой, бежали к ней в опочивальню. Реза-Кули-мирзу её плач заставал в те минуты, когда он принимал какого-нибудь земиндара [33] или имама [34] . Просители настораживались, а он мучительно кривил губы, словно за сердце его кусал скорпион, и думал: «В конце-концов ома доведёт меня своими воплями до сумасшествия. Надо заткнуть ей рот!»

В один из дней, когда из спальни жены донеслось: «О, Тахмасиб, о, брат мой родной!», мирза, полный гнева, решительно вышел из комнаты и зашагал к опочивальне жены. Рванул на себя дверь, влетел в комнату.

— Мерзкая обезьяна! — закричал он в бешенстве. — Ты почему так орёшь?! Вот уже целый месяц из-за тебя я не могу спокойно встречать гостей. Если не прекратишь свои вопли, прикажу бросить в подвал и пустить туда мышей!

— О, Аллах, послушай, что он говорит! Какую кару готовит мне это отродье жалких кырклу?! Она сами недавно слезли с деревьев и уже называют божественных сефевидов, возраст которых три миллиона лет, мерзкими обезьянами! — Принцесса закричала в истерике и заломила руки над головой.

— Замолчи, или я тебя выброшу в окно! — теряя терпение, кинулся к ней мирза. Но стоило ему сделать несколько шагов, как принцесса схватила с низкого столика вазу с цветами и запустила в мужа:

— Паршивый негодяй, сын зверя в облике человека! — вновь закричала она. — Шах Тахмасиб отдал Надиру всю державу, оставив для себя лишь жалкий клочок земли, а теперь и того лишился! Что за лютость?! Что за зверства! О, неблагодарный Надиров род!

Увернувшись от вазы, которая врезалась в стену и рассыпалась на куски, Реза-Кули-мирза, потеряв власть над собой, бросился, как тигр, на принцессу, повалил её, схватив за горло, и держал так, пока она не испустила дух. Только тут он поднялся и, увидев сбежавшихся служанок, кинулся на них:

— Вон отсюда, проклятые плакальщицы! Это вы довели принцессу до того, что у неё от тоски по родному брату разорвалось сердце!

Служанки с визгом бросились по коридорам. Успокоившись, мирза велел пригласить в опочивальню принцессы дворцового врача. Когда тот пришёл, сказал ему тоном, не терпящим возражений:

— Жена умерла от сердечного приступа. Бедняжка не могла вынести потерю родного брата!

— Да, ваше высочество, — торопливо согласился табиб. — Слишком велика для неё была потеря… Она давно жаловалась на боли в сердце и не выдержала навалившегося на неё горя…

Во. дворце, а затем и в Мешхеде объявили траур по поводу кончины любимой жены наместника Хорасана. В этот же день и похоронили её на мешхедском кладбище. Прошли поминки, и Реза-Кули-мирза собрался ехать в Герат, куда вновь созывал своё победоносное войско Надир-шах. Уезжая из Мешхеда, мирза, по письменному приказанию отца, сдал полномочия хорасанского наместника Али-Кули-хану, приехавшему с письмом из Келата. Двинувшись с полутысячным отрядом, мирза через несколько дней был в Герате у отца и со слезами на глазах рассказывал о случившемся с принцессой. Умолчал только о том, что задушил её собственноручно.

— Поверь мне, отец! — взмолился мирза. — Гнев её против афшаров, кырклу и тебя самого был так велик, что она задохнулась в своём гневе и сердце её разорвалось!

Глаза Надир-шаха потемнели, брови насупились. Но не гнев принцессы возмутил его душу до самой глубины. Опять он увидел в поведении и. почувствовал в голосе сына гнусную ложь, и опять громадным усилием воли сдержал свои нервы. Предстоял далёкий поход — семейная трагедия была совсем некстати, она могла лишь отвлечь Надир-шаха и его воинов от важного дела. Помолчав немного, Надир-шах пообещал сыну:

— Ладно, сынок, горе принцессы было безутешным — она потеряла брата и всех родственников… Но я клянусь, что разыщу их убийц и предам самой жестокой каре…

После прихода всех полков и кавалерийских сотен состоялся совет сипахсаларов [35] родов войск, объявили, куда двинутся победоносные войска Великой персидской империи. Путь их лежал в Бухару, а противником был хан Абдул-Файз.

Надир-шах сообщил, что он приказал правителю Балха изготовить 1100 каюков и спустить их на воду в Амударье. Эти суда загрузят пшеницей и другим продовольствием, а также разместят там артиллерию…