— А как же мое мужское достоинство?

— По-моему, насчет мужского достоинства тебе пока что лучше помолчать.

— Ты бы видела, как я тут тебя дожидался! То и дело подбегал к окнам, настоящая курица, растерявшая своих цыплят. Я жутко за тебя волновался, милая. Напрасно я отправил тебя к этим ужасным людям слушать их нотации.

— Никакие они не ужасные. Ужасный ты! Твое счастье, что они не верят в войну. По их мнению, гневаться глупо. Это, с их точки зрения, ребячество. У них тяга все растолковывать. Он постоянно возвращался к тому, что из этого выйдет какая-то большая польза.

— А ты? Ты веришь в войну или в большую пользу?

— Не знаю. Я бы поверила в еще одну порцию бурбона.

Следующий его вопрос был обжигающим, память о свете, окружавшем их тогда, ошпарила ему язык.

— Ей тоже хотелось, чтобы я пришел?

— Она об этом не говорила. Хватило такта.

— Я и не считал ее бестактной, — выпалил он.

Волосы взлетели надо лбом Джоан, она развела руки, как солистка сопрано, начинающая арию.

— Почему ты с ней не сбежал? И почему не сбегаешь теперь? Сделай что-нибудь. Я больше не вынесу таких семинаров или актов свального греха — не важно, как это называется. Они твердят: нам надо быть вместе, надо держаться друг друга. А я ни с кем не хочу быть вместе!

— Но ведь это ты... — начал было он.

— Не жалей льда! — перебила она.

— Как будто мне больше всех надо! Знаешь, как мне не понравилось сегодня дома без тебя? Больше, чем я мог представить...

Он говорил очень осторожно, глядя на стойку, когда наполнял оба стакана, которые, как ему вдруг показалось, могли вот-вот опрокинуться в пропасть. Благополучное возвращение Джоан вдруг открыло ему всю невосполнимость утраты той, другой. Больше всего ему не хватало ее ровного, примирительного голоса.