Шрифт:
С тяжелым чувством шел домой Заслонов. На крылечке беззаботно играла маленькая Иза. Она издалека увидела папу. Сегодня папа был что-то невесел: он шел, не выплясывая, как бывало…
— Папочка, и ты поедешь с нами? — спросила Муза, когда отец подошел к ним.
— Да, да, поеду! — ответил Константин Сергеевич, крепко прижимая девочку к себе.
Они вошли в дом.
В комнатах был беспорядок. Ящики в комоде, шкапу, столах — выдвинуты. Оголенные, ничем не прикрытые кровати показывали неуютные, жесткие доски. Окна без занавесок были безобразно голы.
На обеденном столе стояли какие-то банки-склянки, которых раньше и вовсе, кажется, не было в доме; валялись катушки из-под ниток и прочее.
Пол устилал бумажный сор.
Столько лет обживались, обзаводились хозяйством, каждая вещица в доме казалась такой нужной, а вот настал час — и приходится бросать всё, довольствуясь тем, что вместилось в чемодан и узел, в который связали одеяла и подушки.
Правда, Муза носила в руках еще одну поклажу, — сеточку-провизионку. В нее был втиснут какой-то бумажный сверток, кусок мыла, детская губка, эмалированная кружка, несколько учебников Музы, а сбоку выглядывала смешная плюшевая морда истрепанного коричневого мишки с одним черным ухом.
Константин Сергеевич взял в левую руку чемодан, а на правой держал дочку, а жена несла узел. Пошли на станцию.
Их издалека увидал проходивший по путям дежурный по станции — Попов. Он подбежал к Раисе Алексеевне и взял из ее рук узел.
— Уезжайте, Раиса Алексеевна, уезжайте, тут оставаться уже опасно! — говорил Попов.
— А Надежда Антоновна собирается уезжать? — спросила Заслонова.
— Пока нет, Раиса Алексеевна: у нас ведь дочка взрослая.
— Не налетели б проклятые стервятники! — опасливо поглядывал на небо Попов.
— Они прилетают попозже, — успокоил Заслонов.
В ожидании поезда остались на перроне.
Муза сидела около отца и всё спрашивала:
— Папочка, а это вон что высокое?
Константин Сергеевич терпеливо объяснял:
— Водокачка. Там вода.
— Водокачка? — переспросила Муза. — А она не упадет, а?
— Нет, зачем же ей падать? — улыбнулся Заслонов.
И вот подошел поезд.
Константин Сергеевич внес в вагон вещи, устроил семью. Иза тотчас же села к окну. В вагоне ей всё было ново, интересно. Она радовалась поездке. А Муза сидела с заплаканными глазами.
Томительно-медленно тянулись последние минуты. Раиса Алексеевна в сотый раз напоминала о том, чтобы Константин Сергеевич берегся, чтобы писал…
Он не отходил от девочек.
Раздался второй свисток.
Заслонов в последний раз обнял жену, крепко прижал к груди своих дорогих «бусенек».
Поезд уже тронулся.
— Папочка, поезд уже пошел! — с тревогой твердила сквозь слезы Муза. — Иди же скорей!
Она говорила одно, а думала другое: ей не хотелось, чтобы папа уходил от них, но в то же время она знала, — папа должен быть в депо.
Константин Сергеевич рванулся к выходу.
Он привычно-легко спрыгнул на полотно и стоял, глядя вслед всё быстрее и быстрее удаляющемуся вагону. Вот в окне высунулась русая головка Музы, мелькнула рука с платочком, а потом всё пропало.
Заслонов повернулся и быстро зашагал к депо.
VII
Как Женя ни пытался связывать проволокой ботинки, они развалились окончательно и с обеих сторон: с пятки и с носка. Конечно, если бы в них не играть в футбол, ботинки еще безусловно послужили бы, а так приходилось выбрасывать вон.
Работать же в депо без ботинок, когда кругом металл и тяжелые детали, было вовсе несподручно. Оставалось одно: надеть выходные, праздничные.
Женя так и решил. Он урвал утречком минуту и побежал домой переобуться.
С первого дня воины все деповцы жили на казарменном положении, и Женя впервые пришел домой.
Обрадованные мать, бабушка и сестра тотчас же принялись угощать его: поставили на стол молоко, приготовились жарить любимую Женей яичницу-глазунью.
Как ни отговаривался Женя, что он сыт, что в деповской столовой теперь кормят даже лучше, чем до войны, что ему некогда засиживаться — дорога каждая секунда, — всё-таки пришлось подчиниться.