— Полно! — крикнул паромщик и, упершись ногами в настил, стал тянуть канат на себя.

Паром отошел от берега на половину сажени, потом на сажень, две… На дощатом настиле, прямо возле ног отставного поручика, стайка нахальных воробьев бесшабашно клевала просыпанное кем-то пшено. Среди них выделялся один, тощий, задиристый, то и дело затевающий драку, оканчивающуюся всегда не в его пользу. Кажется, и клюнуть ему удалось всего-то раза два, но зато он был явно горд своей заносчивой независимостью, чем напомнил Нафанаилу корнета Аристова, казанского знакомца, такого же гордого забияку, получающего от всех и каждого одни шишки.

Когда паром миновал середину реки, Кекин оглянулся и увидел секретаря, сидевшего верхом на лошади. А вдалеке, оставляя за собой шлейф пыли, подъезжали к речному крутику две кареты, каждая запряженная шестериком: черный лаковый берлин, еще екатерининских времен, с родовым гербом на дверце, и громоздкий дормез, в коем можно было путешествовать лежа, как в постели.

На пути в свое имение, благоприобретенное еще дедом Нафанаила Филипповича нижегородским негоциантом Леонтием Кекиным, постоялый двор в Ямской слободе под сельцом Воротынец был последним. Какое-то время на пути к нему, сразу после переправы, Кекина еще занимали мысли о неожиданной просьбе графа Волоцкого, но, проехав несколько верст, он вновь впал в свое обычное состояние меланхолии, и его взгляд, обращенный внутрь себя, снова не замечал ни полей, ни перелесков, ни деревень, попадавшихся на пути. Подъехав к постоялому двору, он спросил себе комнату, и ему отвели небольшую каморку подле общей залы с одним крохотным оконцем под самым потолком. Спорить он не стал и, не переодеваясь, бросился на диван, поставив на диванный столик дорожный саквояж с провизией. Но и есть тоже не хотелось.

Часа через два он задремал, но тотчас был разбужен суматохой, поднявшейся вдруг на постоялом дворе: люди забегали, захлопали двери, и поднялся шум, каковой случается всегда, когда приезжает какая-либо знатная персона.

— Граф… тайный советник… граф Волоцкий… — слышал отставной поручик в своей каморке возбужденные голоса, доносящиеся из залы.

Приезжие разных чинов и званий, а равно дамы, коим был бы для сего предприятия лишь повод, бросились по своим нумерам переодеваться, дабы к ужину, ежели таковой случится и его сиятельство господин Волоцкий, кавалер множества орденов, соблаговолит посетить, предстать во всем блеске. Мужчины одевались в парадные вицмундиры и нанковые панталоны, статские либо отставные — в короткие фраки или рединготы из персидского шелка и пикейные жилеты и панталоны с узенькими лиловыми полосками. Дамы же — о, здесь все было много сложнее и требовало большего вкуса и изысканности — доставали из пропахших ромашкой сундуков пудренники из кисеи, подбитые тафтою и обшитые узкой блондою в складках, платья из китайского крепа цвета фиолет с рукавами из вышитого тюля, токи, украшенные перьями марабу [2] и розами. Дамы помоложе и девицы облачались в рединготы-блуз из гродете цвета резеды, самого модного в этом сезоне, с вырезами на плечах, шестью большими пуговицами впереди и рукавами, широкими сверху и крайне узкими в запястьях. Широкий пояс, начинавшийся прямо из-под грудей, у кого они были, обозначал талию. Не были, конечно, забыты шляпки из итальянской соломки с длинными перьями, покрывающими верх тульи и ниспадающими на поля. Отставной же поручик Кекин только и содеял всего, что повернулся на другой бок.

— А что господин Кекин, он здесь? — услышал Нафанаил голос из залы.

— Точно так, ваше благородие, — послышался вслед за этим голос хозяина постоялого двора. — Вот-с, в этом нумере-с.

— И саквояж с ним? Такой, из свинячьей кожи?

— Точно так, господин доктор, — послышался ответ хозяина.

Вслед за этим в дверь каморки негромко постучали. Кекин молчал. Но, черт побери, откуда какому-то доктору известно про его кожаный саквояж с провизией?

— Верно, уже спят-с, — послышался голос хозяина.

— Разбудите. Мне необходимо переговорить с ним.

После робкого стука, на который Кекин никак не среагировал, дверь каморки приоткрылась.

— Господин Кекин? — несмело спросил хозяин, просунувший голову в дверной проем. — Ваше благородие, вы спите?

— Сплю! — буркнул Кекин, и дверь затворилась.

— Оне спят, — доложил за дверью хозяин.

— Так разбудите! — продолжал настаивать доктор. — Это очень важно.

— Уж не обессудьте, господин доктор, но вы уж как-нибудь сами…

— Mistkerl [3] , — выругался доктор и решительно открыл дверь.

— Что вам угодно? — повернулся к нему Кекин.

— Мне необходимо поговорить с вами, — ответил доктор и шагнул в комнату, щурясь от неясного света допотопного лампиона. — Подкрутите, пожалуйста, фитилек поярче.

— В этом нет никакой надобности, — ответил отставной поручик и добавил: — Как, впрочем, и в нашем с вами разговоре. Я отдыхаю и прошу оставить меня в покое.

— Я полагаю, с вашей стороны крайне невежливо…

— А я полагаю, что крайне невежливо с вашейстороны врываться в мою комнату и требовать от меня какого-то разговора, к чему у меня нет совершенно никакого расположения и надобности, — не дал договорить вошедшему Кекин. — Я вообще не желаю с кем бы то ни было разговаривать, будь то обер-камергер, генерал-фельдмаршал или даже Папа Римский. Потрудитесь покинуть мою комнату.

— И все же я прошу вас выслушать меня, — произнес доктор с какими-то неожиданными интонациями в голосе, заставившими Нафанаила вначале повернуться к нему, а затем и сесть на диване. — Иначе смерть графини Волоцкой будет целиком на вашей совести.

— Даже так? — не без сарказма произнес Кекин, впрочем уже готовый выслушать странного посетителя.

Что доктор имеет отношение к графу Волоцкому, Нафанаил Филиппович понял еще перед тем, как тот сказал про графиню: его посещение и просьбы секретаря графа Блосфельда не ехать быстро были звеньями одной цепи событий, почему-то имевших отношение к нему, Нафанаилу Кекину и сие надлежало, наконец, прояснить. Посему, подкрутив фитилек лампиона, после чего в каморке стало несколько светлее, отставной поручик неохотно произнес: