Когда новоиспеченный профессор явился на квартиру попечителя с изъявлением благодарности, то с поклоном вручил ему небольшой конверт с приглашением прибыть на торжественный акт открытия университета. Его превосходительство с удовольствием принял конверт, вскрыл его и прочел:

На открытии присутствовала вся городская и губернская головка. Совет университета благодарил Салтыкова, его превосходительство попечитель благодарил Совет, и все ликовали. Неделей раньше введенный в состав Совета Альберт Карлович был весел и счастлив. Две тысячи рублей годового жалованья, плюс кормовые, плюс казенная квартира — это ли не мечта изгнанника! Плюс врачебная практика, которая через месяц, после опубликования письма прапорщика Чибисовав «Казанских известиях», резко пойдет в гору и станет приносить доход в два раза больший, нежели университетское жалованье.

Жизнь налаживается, господа!

Что такое десять лет?

С позиции вечности, в которой пребывает сей мир, это ничто, совершенно неразличимая капля в нескончаемом океане времени.

А ежели посмотреть с позиции одной человеческой жизни?

Тогда те же десять лет есть срок преогромнейший. За сей срок дети превращаются во взрослых, поручики становятся полковниками и даже генералами, камер-юнкеры оборачиваются действительными камергерами, а девушки превращаются в зрелых женщин, рожают детей и любят своих мужей.

Серафима Сергеевна вздохнула и отложила перо. Стих не шел и застрял на первой же строфе:

Десять лет прошли для Серафимы Сергеевны Елагиной совершенно не так, как она себе полагала и представляла в своих грезах и мечтаниях. Эти года оказались очень долгими для нее, ибо были окрашены в один цвет: цвет ожидания. Все эти годы она ждала перемен в жизни, любимого мужчины, радости и счастия. Огромного, безграничного, как небо. И ежели мужчины рождаются для карьеры и жизненных побед, то женщины появляются на свет для вкушения счастия. Так она считала.

Но оказалось иначе.

В то же время эти десять лет, когда появилась возможность оглянуться назад, пролетели как десять обыденных дней, похожих один на другой, в которые ничего не случилось. Кажется, совсем недавно был ее первый выход в свет и бал у вице-губернатора статского советника Гурьева по случаю открытия Императорского Казанского университета. Его высокородие вице-губернатор даже танцевал с ней и делал ей комплименты. А потом она танцевала с молодым мужчиной, профессором университета Альбертом Карловичем Факсом, представленным ей известным городским пиитом, ординарным профессором красноречия и стихотворства Григорием Николаевичем Городчаниновым.

Танцевал Альберт Карлович восхитительно. С его привлекательного и чрезвычайно обаятельного лица не сходила ласковая улыбка, голубые, немного смешливые глаза смотрели на нее ласково и проникновенно, будто знали о ней нечто, о чем она еще сама и не догадывалась. Комплименты в ее адрес были тонки и совершенно не банальны, и, когда он заговаривал с ней, его легкий акцент, выдававший в нем немца, был столь мил и приятен, что хотелось слушать и слушать музыку его голоса и даже так же, как он, слегка коверкать простые и знакомые слова. Один раз она даже так и сделала. Случайно.

— Гофорят, что ви пишет стихи? — спросил Альберт Карлович, когда они после нескольких танцевальных па снова сошлись в пару. — Это прафта?

— Прафта, — ответила Серафима и слегка покраснела, испугавшись, что Факс подумает, будто она дразнится. Но когда она подняла на него свои большие темно-карие глаза и увидела смеющийся взгляд, она улыбнулась. А потом они одновременно рассмеялись, словно старые знакомые, прекрасно понимающие друг друга.

— Кароши шутка, — произнес Факс и пристально посмотрел в глаза Серафимы. — Ви отшен остроумный девиц.

Было еще одно, что притягивало ее к нему. Его прикосновения. Когда он касался ее, тело Серафимы словно окатывала теплая ласковая волна, и сердце начинало стучать громко и радостно. Ей хотелось этих прикосновений, она ждала их, и, когда, вернувшись домой с бала, она вспоминала про них, та же теплая волна пробегала по всему ее телу. Потом она долго не могла уснуть. В ее голове звучали то бравурный марш мазурки, то мозаичный котильон, стремительный и почти следом медленный и нежный, предназначенный едино для вальсирования, когда не касаться партнера невозможно.