Шрифт:
Кафешка оказалась, на взгляд Дмитрия, не совсем кафешкой. Кафешки он представлял несколько иначе. Сперва ему почудилось, что он вошел в фойе не то Большого театра, не то в Ла Скала или Метрополитен-опера. Он не был ни в Ла Скала, ни в Метрополитен, даже в Большом, к своему стыду, еще не побывал, но представлял их именно такими, как вот то, во что сейчас вошел рука об руку с самой красивой в мире девушкой.
И еще ему чудилось, что он двигается внутри пирамиды Хеопса. В просторных нишах застыли статуи витязей в полных доспехах воинов-сельджуков, а если не самих сельджуков, то все равно каких-нибудь сельджуков. Снизу этих сельджуков подсвечивали умело спрятанные лампы, вдоль стен шла затейливая лепка.
– Если это кафешка, – пробормотал он, – то что здесь ресторан?
Она оживилась:
– Хочешь в ресторан?.. Там столы прямо среди озера! Понимаешь, здесь вода стоит дорого, потому самый шик, если много воды. Между столами утки плавают, лебеди всякие, а официанты бродят, как цапли, по колено в воде.
– Нет, – сказал он твердо. – Не хочу как Иван Иванович с Иваном Никифоровичем…
– А кто это?
– Да двое русских, один из них, не помню кто, любил пить чай в такой просторной ванне, что там тоже плавали утки…
– Ого, – произнесла она с уважением. – Новый русский?
– Да нет, старый…
Они вошли в зал, где свет был настолько приглушен, что к свободному столику пришлось пробираться едва ли не на ощупь. Дмитрию почудилось, что у каждого столика своя атмосфера: где холоднее, где теплее – запахи варьировались от просмоленного морского до знойного пустынного.
Виолетта тащила его, как бычка, в глубь этой арабской ночи. Под ногами попеременно то шуршали циновки, то ступни утопали по щиколотку в коврах, то хрустели мелкие ракушки.
– Может, – предложил Дмитрий, – подождать метрдотеля? Или здесь как в Макдональдсе?
– Здесь, – решила Виолетта, она его не слушала. – Вот здесь удобно. Правда удобно?
Стол оказался из благородного черного дерева. В темной поверхности, как в ночном озере, отражались звезды. Дмитрий невольно вскинул голову. Потолок похож на свод планетария. Только эти многочисленные светильники не изображали планеты, а создавали, так сказать, настроение. Как понял Дмитрий, настроение расслабления, балдежа, оттяжки и прочего фрейдизма – потакания обезьяне в человеке.
Виолетта, пренебрегая всякой грацией и манерами, плюхнулась в роскошное кресло, тоже из черного дерева, ее тонкие ладони с удлиненными пальцами ласково погладили подлокотники.
– Здесь хорошо кормят, – сообщила она, – тебе понравится.
Кресло приняло Дмитрия с ласковой предупредительностью, сразу подстроилось под его твердый зад, выгнулось валиком под поясницей, а подлокотники опустились, чтобы ему не приподнимать плечи ни на миллиметр. Все было настолько выверено, что он сразу вспомнил про научно-исследовательские институты по новым способам нанесения татуажа. И про десятки конструкторских бюро по разработке новых щеточек для подкрашивания ресниц, чтобы «сделать их кокетливыми и флиртующими». Значит, не меньше институтов по дизайну и конструированию кресел для бездельников. А так как бездельников гораздо больше, чем, скажем, космонавтов, то и кресла для бездельников конструируются тщательнее, и денег в разработку новых конструкций для бездельников вкладывается не в пример больше.
Породистый солидный господин, настолько респектабельный и строго одетый, что Дмитрий едва подавил импульс вскочить и поклониться, подошел неспешно, поинтересовался бархатным голосом:
– Что будете пить?
Дмитрий потянулся к меню, а Виолетта сказала весело:
– Два фирменных коктейля. А перекусить…
Дмитрий вмешался, в России женщинам только дают смотреть меню, а заказывают все-таки мужчины:
– Мне рюмку водки… но большую. Даме что-нибудь помягче и послаже.
Официант или метрдотель, хотя, на взгляд Дмитрия, это был сам президент страны или, на худой конец, министр иностранных дел, откланялся и отступил в тень.
Когда на столе появились высокие бокалы на длинных ножках, Виолетта предупредила:
– Не глотай сразу! Не распробуешь.
Дмитрий послушался, коснулся одними губами. Первые капли растаяли на языке, ощущения были странные и дразнящие. Нёбо приятно защекотало. В глазах словно бы прояснилось, он увидел в полумраке все помещение, даже рассмотрел узор на дальней стене, хотя зрение адаптируется к сумраку еще минут через тридцать, не раньше.
– Ну вот, – услышал он саркастический голос. – Вылакал, как голодный верблюд!.. Ладно, я это предусмотрела…
Из полумрака выступила фигура, в руках поднос, два тонконогих фужера, на блюдах с монограммами горки ассорти из ценных пород рыбы… или не рыбы, но пахнет вроде бы рыбой. Или лягушками.
– Извини, – сказал он смущенно.
– Да ладно, – отмахнулась она. – Это оба тебе. Тебе кувалдой в лоб, тогда что-то почувствуешь. Из какого ты мира, Джон? Прости, я уже забыла твое новое имя…
– Настоящее имя, – поправил он с улыбкой.
Она посмотрела, засмеялась и повторила чересчур серьезно: