Вполне понятно, что новая международная комбинация требовала и новых людей, более или менее расположенных к франко-русскому союзу. Действительно, заядлого пруссака и ненавистника Наполеона барона Будберга сменил покладистый граф Николай Петрович Румянцев, в качестве руководителя Министерства Иностранных Дел. Друзей государя заменил Сперанский, открыто высказывавший свою симпатию французским учреждениям. Военным министром стал преданный государю Аракчеев. Так, опираясь на новых сотрудников, государь желал идти против течения и поддерживать союз, борясь с английской партией в лице высшей аристократии.

Наполеону и Александру теперь предстояла трудная задача — укрепить дружеские отношения между державами, а с другой стороны, разрешить стоявшие на очереди политические задачи, в частности, восточный вопрос, разрешение которого могло бы затянуться, если начнутся военные действия между Швецией и Россией.

Ген. Вильсон (Госвей)

Для укрепления дружбы, до назначения полномочного посланника, в Петербург был послан генерал Савари. Не имея никакого официального положения, он в то же время был снабжен большими полномочиями и в частной беседе с государем передавал ему весьма важные дипломатические новости. Посылая Савари в Россию, Наполеон хотел, чтобы он поддерживал доверие Александра, а, с другой стороны, изучал бы настроение русского общества и боролся, если только представится какая-нибудь возможность, с настроением общественных кругов, враждебных франко-русскому союзу. «Старайтесь, — говорил Талейран Савари, — мало расспрашивая, многое узнать». Савари был встречен Александром очень приветливо. Савари не сомневается в искренности этого приема как и в действительном расположении государя к Наполеону, о котором Александр всегда отзывался с почтением и любовью. Савари слишком много придавал значения этой светской ласковости. Видимо, его сразу увлекла та простота, та чарующая улыбка «прельстителя», против которой никто не мог противостоять, но которая в то же время скрывала настоящие чувства государя, его действительное настроение. Зато иное отношение ожидало Савари со стороны императрицы-матери и русского дворянства. Чопорность и монотонность Гатчины резко дисгармонировала с простотой и непринужденностью молодого двора. Савари добился минутной ледяной аудиенции у Марии Феодоровны, по существу очень оскорбительной и для него самого и для императора французов. Ему дали понять, что с ним не желают иметь дела. Такой же прием встретил Савари и в высшем обществе, переселившемся в загородные дачи, где балы, спектакли, маскарады бывали чуть ли не ежедневно. Здесь светская жизнь била ключом, и понятно желание Савари — стать завсегдатаем этих аристократических салонов. Здесь лучше он может учесть настроение общества и довести об этом до сведения своего монарха. Но и тут Савари ждало глубокое разочарование. Перед ним не открылись двери петербургских салонов. Ему почти никто не отдал визита, русская аристократия не имела ни малейшего желания поддерживать какое бы то ни было общение с иностранцем, к тому же детищем революции, принимавшем участие в убийстве герцога Энгиенского. Александру тяжело было такое отношение общества к Савари. Он устраивает у себя обеды, приглашает Савари и видных представителей аристократии, окружает Савари изысканной нежностью, которая все-таки не могла смягчить того горького чувства, которое оставалось в душе генерала после таких обедов, где с ним были только официально вежливы и где от него сторонились. Зато беседы с государем стали постоянными. С глаза на глаз государь мог рассыпаться в любезностях по адресу Наполеона, стремясь тем самым смягчить неласковое отношение со стороны аристократии. Правда, в конце концов, Савари стали принимать, но это было сделано по личному настоянию Александра. Положение Савари оставалось по-прежнему тяжелым, но возможность доступа в салоны позволила ему лучше и ближе познакомиться с настроением общества. Савари был недурной наблюдатель, и некоторый черты в настроении общества подмечены им верно. Савари указывает на отдаленность и враждебность общества к трону. Для него вне всякого сомнения существование английской партии, враждебной Наполеону и Александру. От него не скрылось то важное значение, которое играли русские женщины в салонах, и для поворота общественного мнения следовало бы сначала изменить чувства «красавиц» по отношению к Франции. Савари сближается с Нарышкиной, «предметом отдохновений» государя, и через нее дает государю советы, предостерегает его от окружавших лиц. Он говорит о готовящемся покушении на государя, дает советы почистить министерства и удалить недовольных. Александр оставался глух к советам Савари. Его не страшили слухи о возможности перемены династии. Все равно они не могут изменить его политики, его планов. «Если эти господа имеют намерение отправить меня на тот свет, — говорил Александр Савари, — то пусть торопятся; но только они напрасно воображают, что могут меня принудить к уступчивости или обесславить. Я буду толкать Россию к Франции, насколько я в состоянии это сделать. Не судите об общественном мнении по разговорам некоторых бездельников, в которых я больше не нуждаюсь, к тому же слишком трусливых, чтобы предпринять что-либо. Здесь недостает для этого ни ума, ни решимости. Хуже тому, кто идет непрямым путем». Дипломатические разведки Савари дали свои результаты — они сблизили оба двора и отчасти укрепили союз, несмотря на враждебное отношение к нему общества. Но такое впечатление было чисто внешнее. На самом деле, сам Александр I тяготился союзом, и сочувствие ему было вызвано только обстоятельствами. Настоящее отношение Александра к союзу больше всего сказалось в выборе посланника. По желанно Наполеона, ответственный пост был предложен кн. Куракину, но последний отказался и остался послом в Вене. Выбор государя пал на генерала Петра Александровича Толстого, убежденного противника франко-русского союза и совершенно неспособного к тонкой дипломатической игре. Толстому не хотелось ехать в Париж, но, уступая просьбам государя, он согласился, так как государю, по его словам, был «нужен не дипломат, а храбрый честный воин, а эти качества принадлежат вам». Государь был прав, раз все нити русской международной политики находились в его руках. Толстому была дана соответствующая инструкция, выясняющая основной характер русской внешней политики. Главными ее принципами остаются «начало справедливости, бескорыстие и непреложная заботливость о сохранении союзников». Затем, давая обзор отношений и условий, приведших к миру с Францией, государь писал: «Я желаю поддерживать с неослабным вниманием связи, установившиеся теперь между обеими империями, даже стараться об упрочении их при каждом случае, где дело коснется наших взаимных выгод, и по возможности избегать всякого повода к неприятным пререканиям, которые могли бы нарушить доброе согласие, столь счастливым образом между нами восстановленное. Вот, по моему мнению, самые лучшие средства, чтобы обоюдно достигнуть цели и извлечь пользу из восстановления сношений России с Францией». Если по отношению к Франции рекомендовалось поддерживать дружеские отношения, то это было собственно выполнимо при условии выполнения двух требований России: эвакуации Пруссии французской армией и расширение русской границы до Дуная. Только при этом условии молодой союз мог окрепнуть. Толстой правильно понял и скрытые враждебные чувства Александра и свою роль защитника Пруссии, считая ее возрождение одним из условий ослабления влияния Наполеона в Европе, и с этой точки зрения относился к Наполеону и его правительству. Приходилось подумать и о замене Савари более подходящим для общества человеком. Выбор пал на Коленкура. Нельзя не признать выбор удачным. Принадлежа по рождению к старой аристократии, отличаясь безусловно изысканным внешним обращением, новый посол имел все данные для успеха в обществе. Большие средства, данные ему в его распоряжение Наполеоном, позволяли ему устраивать балы и праздники, поражая воображение роскошью и привлекая к нему сердца аристократии. Коленкур должен был общественное мнение направить в сторону Франции, хотя в возможности последнего сомневался Савари при условии существования континентальной системы, так как купечество и дворянство обязано Англии своим состоянием. К тому же Англия поставляет необходимые жизненные предметы, заменить которые Франция не в состоянии благодаря слабому в ней развитию промышленности. Вот почему Савари пессимистически смотрит на возможность поворота общественного мнения в сторону Франции. Пока Савари был в Петербурге, Россия предложила Англии свое посредничество, которое, конечно, было отклонено. И как бы предупреждая действия союзников, желавших силою принудить Данию приступить к континентальной системе, английское правительство отдало приказ своему флоту бомбардировать Копенгаген и захватить датский флот. Это была крупная неудача Наполеона, однако сумевшего в столь критический для него момент проявить необходимое хладнокровие и выдержку. В ответ на бомбардировку Копенгагена, Наполеон побуждает Россию исполнить условия мира и отозвать посла.

Наполеон в С. Клу (Рободи)

России пришлось уступить. 25 октября (6 н.) 1807 г. разрыв дипломатических сношений с Англией стал фактом. Тогда англичане около Лиссабона напали на русский флот под начальством Сенявина и принудили его к очень почетной капитуляции. Морские пути Англия удержала в своих руках. Разрыв дипломатических сношений с Англией первоначально не отразился на положении английского посла в столице. Вильсон по-прежнему был принят государем и неоднократно обедал с ним. Его принимали с восторгом в салонах, где слушали его язвительные речи по адресу Наполеона и Савари. Александр как бы играл на два фронта; не желая нарушать союзного трактата, он в то же время преувеличенной нежностью хотел смягчить разрыв с Англией.

Такое заигрывание с Англией вскоре прекратилось, и не без настояния Румянцева, требовавшего устойчивого курса политики. Румянцев был сторонником восточной политики России. В этом отношении союз с Францией мог быть, по его мнению, очень благоприятен для России, стоило только использовать его в надлежащей мере. С помощью Франции восточный вопрос можно было решить, без участия Австрии, в пользу России. Такое направление внешней политики России и решило судьбу Вильсона, позволившего себе резкие выражения об императоре и его политике да к тому же раздавшего по гостиным брошюру «Размышления о Тильзитском мире», написанную очень резко и, конечно, порицавшую Александра и его политику.

Высылка Вильсона доставила большое удовольствие Савари и Наполеону, но последнего вскоре ожидал несколько неожиданный сюрприз.

Александр основывал свои отношения к Наполеону не только на письменных условиях трактата, но и на тех разговорах, которые происходили наедине и которые гораздо больше сулили России, чем письменный трактат. Александр формально предложил Наполеону, чтобы Молдавия и Валахия, независимо от дальнейшей судьбы Оттоманской империи, были присоединены к России. Это требование шло в разрез с статьями Тильзитского договора, но зато определенно указывало, в каком направлении пойдет политика Александра. И, действительно, вопрос о княжествах отныне стал центром дипломатических разговоров между Россией и Францией и источником возникавших недоразумений, охлаждавших дружественные отношения держав.

Арман-Луи де-Коленкур (Жерара)

Наполеоновская точка зрения на восточный вопрос была совсем другая. Он предполагал держаться статей Тильзитского договора, как более выгодных для Франции. Он предложил свое посредничество, но результаты его окончились ничем. Александр отказался ратифицировать перемирие, не желал выводить войска из княжеств. Положение Наполеона было очень затруднительное: уступая России, он укрепляет сделанное в Тильзите; соглашаясь на раздел Турции, он идет в разрез с данными в Константинополе обещаниями, подрывает там свое влияние и усиливает значение своей соперницы Англии. Постепенно у него является план потребовать и для себя компенсации за присоединение княжеств. Таковой должна удовлетворить Пруссия, от которой отбирается Силезия. Наполеон прекрасно понимал, что на такого рода сделку Александр никогда не даст своего согласия, чем и будет сохранена неприкосновенность турецкой территории, так как тем самым отсрочивается вопрос о присоединении княжеств. Предположения Наполеона были сообщены Толстому, не замедлившему переслать их в Петербург. Новые требования Наполеона смутили Александра, прекрасно понявшего дипломатический шаг Наполеона. В беседе с Коленкуром Александром было высказано мнение, что «никогда не было и речи о предназначении Пруссии служить вознаграждением за турецкие дела», давая тем самым понять, что написанный трактат, таковых статей не имел и что он идет в разрез с прусскими симпатиями Александра. Этим разговором вопрос о княжествах не был окончен. Государь неоднократно к нему возвращался. Наполеон, по обыкновению, уклонялся в сторону от положительного ответа и в ответ на конкретное предложение, и притом вполне осуществимое предложение России выдвигал заманчивые, но фантастические проекты раздела Турции, несомненно, убаюкивавшие своими сладостными результатами Александра I. Словом, из-за княжеств между союзниками наступило охлаждение, почувствовалось скрытое недоверие, которое только усиливала неудачная дипломатическая деятельность графа Толстого, видевшего в Тильзитской системе гибель России и отнюдь не желавшего смягчать напряженность создавшихся отношений между Россией и Францией.

Дом, где жил Коленкур, на Дворцовой набережной (Из коллекции Дашкова)

Посол открыто агитировал против Наполеона, уклонялся от посещений собраний, на которых присутствовал император, но зато бывал частым гостем в салонах Сен-Жермена, центре оппозиции против Наполеона.

Наполеон неоднократно делал Александру соответствующие представления, указывая, что поведение Толстого не соответствует принципам дружбы между обеими державами, и просил отозвать Толстого, прислать сюда такого человека, «который был бы крепок к системе». Русское правительство долгое время оставалось глухим к настояниям французского правительства, но, в конце концов, принуждено было предпринять кое-какие шаги в этом направлении. Но вместо отозвания Толстого, последний получил строгую инструкцию, которая нисколько не изменяла содержания первой, но зато категорически требовала, «чтобы дипломатические сношения шли в направлении, признанном его величеством для блага империи», хотя в то же время рекомендовалось «поддерживать дружественные и полные доверия отношения с графом Меттернихом, с величайшей осторожностью избегая всего, что могло бы возбудить подозрение Наполеона и навести его на мысль, что мы не считаем союз с ним прочным и для нас полезным». Толстому было поручено избрать такую линию поведения, «чтобы никакая параллельная дружба не могла бы повредить дружбе государя с Францией». В противном случае, «ему было бы крайне неприятно, если бы император французов нашел повод к беспокойству относительно его дружбы». Толстой по-своему понял внутренний смысл инструкции и нисколько не изменил своего поведения. Да и трудно было это сделать, раз вопросы прусский и восточный требовали настоятельного разрешения, а Наполеон именно в этих-то вопросах и вел двойную игру. Немудрено, что ни Толстой, ни Александр не верили Наполеону. Много ловкости требовалось от Коленкура, чтобы оживить доверие к Франции, тем более, что Коленкур не сомневался в искренности слов государя и его расшаркивания перед Наполеоном. Усыпив бдительность французского посла и очаровав его своей любезностью, Александр мог за кулисами смело действовать против Наполеона, в уверенности, что от внимания Коленкура скроется эта «двусмысленная» политика. Коленкур был обойден «прельстителем» Александром. Александр категорически сообщил, что он никогда не согласится на ампутацию Пруссии, так как это идет в разрез с его понятиями о чести и интересах его государства. Пока шли переговоры из-за Пруссии и восточного вопроса, русское правительство предъявило ультиматум Швеции. Густав IV отказался вступить в союз с Россией против Англии, и, в ответ на это, русские войска вступили в Финляндию. Началась победоносная война, временно занявшая все внимание Александра, положение которого было очень тяжелое, так как императрица-мать и придворная знать откровенно говорили о несправедливости войны со Швецией и унизительной роли Александра, которому приходится быть исполнителем решений, продиктованных чужой волей. Переговоры России и Франции относительно Пруссии и княжеств стояли на одном месте. Ни одна из сторон не желала уступить, а между тем положение европейских дел требовало того или другого решения. Австрия опять стала склоняться в сторону России, хотя и признала континентальную систему. Помешать во что бы то ни стало сближению обоих государств, заставить их разойтись на почве столкновения общих интересов — вот что стало центром внимания Наполеона. Вследствие этого Наполеон неожиданно все свое внимание устремляет на восточный вопрос, столь милый сердцу Александра, хотя в то же время, конечно, Наполеон был слишком большой сторонник реальной политики, чтобы не сомневаться в возможности приведения в исполнение всех его дальневосточных планов. Восточная политика Наполеона преследовала две цели: она должна была ослабить или совсем уничтожить влияние Англии на востоке, а также, кроме того, отнять у Англии ее восточные морские пути и в то же время помешать сближению России с Австрией, у которых были общие интересы и общая сфера влияния на Балканском полуострове.

Пусть даже большинство из предположенного Наполеоном была сплошная фантазия, но зато Наполеон оставался хозяином в Европе и мог делать, что хотел. С другой стороны, Австрия и Россия должны были разойтись в разные стороны, а между Россией и Англией, на почве столкновения экономических интересов в Турции, должна была увеличиться вражда еще в большем размере. Так реальная политика соединялась с фантастическими планами.

Анна Павловна (Синягин «Иконограф. Алекс. I»)