Шрифт:
Лаван сделал паузу и посмотрел на преподавателя.
— Прошу вас, — сказал мистер Тауб.
Класс зажужжал — всем было интересно.
Когда Лаван вынимал газету из портфеля, у него тряслись руки. Он снова прочистил горло.
Редактору «Бруклин игл»
Я хотел привлечь Ваше внимание к факту наличия множества важных тем, которым мы не уделяем должного внимания из-за войны. Я не предполагаю и не намерен принизить значение войны, я намерен всего лишь изложить некоторые соображения по вопросу развода.
Судя по этой проблеме, штат Нью-Йорк отброшен в средние века. Не один человек незапятнанной репутации имеет в душе мрак трагедии, потому что он не может позволить, чтобы его репутация была замарана или запачкана. Я имею в виду прелюбодеяние, которое за исключением оставления, для которого требуется много времени, является единственным реальным путем к разводу в этом штате. Когда же мы наконец станем достаточно просвещенными, чтобы понять, что несовместимость «ведет к презрению» [3] и что такое положение дел развращает душу так же, как прелюбодеяние развращает тело?
В силу этого неизбежно следует вывод: мы должны иметь закон, предоставляющий развод по причине несовместимости. Я считаю, что это Quod Erat Demonstrandum [4] .
3
У. Шекспир, «Виндзорские насмешницы»: «…близость к презрению ведет».
4
Что и требовалось доказать (лат.).
Лаван опустил газету и в наступившей тишине сказал:
— Нет необходимости объяснять тем, кто посещает наш класс, что значит эта латинская цитата: ведь они осваивают геометрию первой или второй ступени.
На класс его письмо произвело сильное впечатление. Когда Лаван сел, раздались аплодисменты. И хотя ноги у него подгибались, он был наверху блаженства — упивался своим торжеством.
— Благодарю вас, мистер Гольдман, — сказал мистер Тауб. — Меня радует, что вы не оставляете своих литературных притязаний, и я хотел бы обратить внимание класса на наличие экспозиции, кульминации и развязки в сочинении, вернее сказать письме мистера Гольдмана. Даже не видя газеты, я могу предположить, что прочитанное мистером Гольдманом письмо разбито на три абзаца. Не так ли, мистер Гольдман?
— Именно так! — сказал Лаван. — Приглашаю всех удостовериться своими глазами.
Мисс Московиц вскинула руку. Преподаватель кивнул.
— За всех говорить не буду, но лично для меня — большая честь учиться в одном классе с человеком такого жизненного опыта и такого литературного таланта, как мистер Гольдман. Я считаю, что суть письма определенно очень замечательная.
Класс зааплодировал, она села. Зазвенел звонок, занятиям пришел конец.
Лаван нагнал мисс Московиц в коридоре и спустился с ней вниз.
— Звонок помешал мне высказать, что мое отношение к вам тождественно вашему отношению ко мне, — сказал он.
— Благодарю вас, — мисс Московиц просияла. — Значит, мы отвечаем друг другу взаимностью.
— Без сомнения, — сказал Лаван. Они еще не спустились вниз. На душе у него было радостно.
Ученики, высыпав на улицу, растекались в разные стороны, но Лавану не хотелось идти домой. Его грело воспоминание о триумфе, ему хотелось поговорить. Он приподнял шляпу и сказал:
— Мисс Московиц, я уже на возрасте, а вы молодая женщина, и я отдаю себе в этом отчет, но душа моя молода, вследствие чего мне хотелось бы продолжить наш разговор. Не согласились бы вы пойти совместно со мной в кафе, и мы могли бы там пить кофе?
— Охотно, — сказала мисс Московиц, — и не такая уж я молодая. Вдобавок, я легче устанавливаю отношения с более зрелыми мужчинами.
Лаван, весьма польщенный, взял ее под руку и повел к кафе на углу. Он сходил за кофе и пирожными, мисс Московиц тем временем разложила приборы и бумажные салфетки.
Пока они пили кофе, Лавану казалось, что он помолодел лет на двадцать, у него точно груз с плеч свалился, прошлое представлялось чем-то вроде грязного белья, которое он скинул с себя. Зрение его обострилось, он видел все очень четко. Поглядывая на мисс Московиц, он с удовольствием отмечал, до чего же она хорошенькая и как приятно на нее смотреть. В нем бурлили, рвались наружу слова:
— Мисс Московиц, знаете ли вы…
— Прошу вас, зовите меня Руфь, — сказала она.
— Вот как, Руфь, неизменно верная библейская Руфь, — в задумчивости произнес Лаван. — А меня зовут Лаван.
— Лаван, какое благородное имя.
— Это тоже библейское имя. Что я начал говорить, — продолжал он, — так это я начал рассказывать, что легло в основу моего письма, которое опубликовано в газете сегодня.
— Прошу вас, продолжайте. Мне очень интересно.
— Так вот, письмо это жизненное и автобиографическое, — сказал он с чувством.
— Не хотелось бы вторгаться в вашу жизнь, и все же, что вы имеете в виду? — спросила она.
— Что ж, я отвечу вам в двух словах, — сказал Лаван. — Вы женщина, наделенная умом, и вы поймете, что я хотел сказать, — ответив кивком на ее улыбку, продолжал он. — Я хотел сказать, что в письме речь идет обо мне. — Он старательно подыскивал слова: — Подобно Ромео и Джульетте я будучи молодым человеком, испытывал воздействие страсти и в результате женился на женщине, с которой был умственно несовместим.
— Мне очень жаль, — сказала мисс Московиц.
Лаван помрачнел.
— Она не испытывает интереса к вопросам, которые интересуют меня. Она мало читает и не знает элементарных вещей о психологии и о мире.
Мисс Московиц приумолкла.
— Если бы в молодости я женился на женщине, разделяющей мои интересы, — рассуждал он, — на ком-нибудь вроде вас, можете мне поверить, сегодня я был бы писатель. Я так мечтал стать писателем, и с моим опытом и пониманием жизни, можете мне поверить, я бы написал очень прекрасные книги.