— Сегодня будет ясно, — слышится голос Туве.

— Правда?

Она не успевает ответить.

— Канюк! — вопит Филип.

Велокараван немного расползается, когда мы одновременно принимаемся высматривать двух крупных хищных птиц, кружащих над полем. Туве оборачивается ко мне и с энтузиазмом кричит:

— Ты видишь их?

Я киваю. Думаю о велосипеде. Правая нога, левая нога. Концентрируюсь снова и снова. Бросаю взгляд на пару коричневых хищных птиц, парящих в тусклом свете. Торопливо говорю:

— Чертовски красивы!

Ветер обрывает мои слова. Филип начинает смеяться, когда птицы приближаются к нему. Он одобрительно кивает мне.

Светлые волосы Туве развеваются. На ней серо-синяя ветровка, джинсы и коричневые ботинки. У нее совершенно круглые очки, увеличивающие ее волшебные глаза.

Туве, любимая! С тобой что-то происходит. Мне достаточно просто ехать за тобой, чтобы чувствовать это. Меня тянет к тебе, к твоей груди, похожей на маленьких птенцов.

Мимо проносится автобус, и порыв ветра опять заставляет пошатнуться наш караван. Туве торопливо оборачивается, чтобы убедиться, на месте ли я, ее глаза блеснули за стеклами очков.

«Повернись еще раз», — думаю я.

Над пашней запел жаворонок. Звуки его песни пронизывают нас. Туве снова оборачивается посмотреть, слышу ли я. Я киваю. Думаю о велосипеде. Думаю о руле. Думаю о правой ноге, о левой ноге. Проходит целая вечность.

— Жаворонок, да? — говорю я.

— Браво! — восклицает Туве.

Жаворонка я знаю. Его пение легко запоминается. Стоит лишь раз услышать. Напоминает радио на кухне Кристин, которое без конца крутит одну и ту же музыку. Вот такая же песня у жаворонка. Прищурив один глаз, я осторожно смотрю в небо и нахожу птичку, она словно висит в воздухе, сквозь вибрирующие крылья пробиваются лучи солнца.

«Повезло с птицами, — думаю я, — и с канюком, и с жаворонком».

Мы останавливаемся на вершине холма над бухтой Шведского пролива. Здесь лишь мы да тысячи чаек, под ногами шуршит сухая серая трава. Воздух дрожит от птичьих криков, и нам приходится напрягать слух, чтобы услышать птиц, бродящих по мелководью. Из-за них-то мы и приехали, а чайки не в счет.

— Береговая сорока! — кричит Филип, и мы соскакиваем с велосипедов, чтобы рассмотреть эту птицу. У Филипа есть подзорная труба. Почти новая, фирмы «Кова», на штативе. Она дает такое же четкое изображение, как и видео. Я взял на время у Филипа одну из его складных подзорных труб — черную, с приличной резкостью — и без проблем разглядел черно-белую птицу внизу на краю пляжа, то и дело поклевывавшую влажную землю своим длинным красным клювом.

«Береговая сорока, — подумал я. — Красный клюв. Легкая птица».

Мы пьем какао, а я налегаю на бутерброды с домашним сыром и помидорами, сделанные Кристин.

Туве зарисовывает карту берега в свой красный блокнот. В нем уже много рисунков, в основном морские и болотные птицы, а также стайка скворцов и несколько чибисов. Остальных я не помню.

До полудня еще далеко. Мы оставляем птиц в покое. Поодаль от нас лежат, прижавшись друг к другу, Манни и Пия-Мария. Не знаю, чем они там занимаются.

Солнце уже довольно высоко, и Туве заводит речь о том, как здорово, что мы куда-то выбрались. Обычно ведь как бывает: валяешься в теплой кровати и дремлешь. Для подъема рановато. Нет никакого желания бросаться в темноту и холод. Но потом, уже в пути, окончательно проснувшись на каком-нибудь холме, радуешься, что вытащил себя из дома. Радуешься, что нашел в себе силы.

Я еще не знаю, как относиться к таким поездкам. Со мной это впервые. Филип забирается на валун. Я вижу, как его тело словно растворяется и перетекает в другое существо. Постепенно ты, Филип, преображаешься в птицу. Лопатки поднимаются, руки наполняются воздухом и начинают двигаться, медленно и легко, и тут ты кричишь как канюк. Ты — канюк, упавший на камни, но скоро ты помчишься дальше, в город.

Мы смеемся над Филипом. Больше всех смеюсь я, потому что раньше не видел ничего подобного.

Я смотрю на Туве. Смотрю в ее узкие, немного раскосые глаза, из-за которых она похожа на японку или тайку. Хотя мне известно, что она не оттуда. Я замечаю веснушки вокруг ее носа. Их тоже можно было бы зарисовать в ее красный блокнот, потому что они первые в этом году.

Солнце греет сильнее. Лицо припекает. «Вот это субботнее мартовское утро», — думаю я и чувствую, как засыпаю на траве.

Я подъезжаю к дому и вижу: Джим моет автомобиль, а Кристин ползает на четвереньках вокруг клумб перед домом и собирает сухие ветки.

— Привет, — говорю я.

— Иди сюда, посмотри, — кричит мне Кристин. — Здесь кто-то жил зимой.

Я прислоняю велосипед к стене, но он падает прямо на кусты магонии. Кристин рычит, я бросаюсь поднимать его, снова ставлю на место и проверяю, не рухнет ли он, если я отойду, и плетусь к клумбе.