Иногда в машину просятся проститутки. Остановишься, опустишь окно: «Далеко?» — «Я работаю!» По ночам голосуют такие компании, которых я не возьму ни за какие деньги. Но свой таксист находится для всех. Меня самого не раз подвози — ли в составе таких коллективов, что будь за рулём я сам — нипочём бы не остановился. Отчаянный народ эти таксисты. Нож, монтировка или бита под сиденьем, «Оса» — всё равно не отобьёшься, если за тебя возьмутся серьёзные люди. Нет, везут. Я — не бомбила, я боюсь. Могу иногда подбросить благонадёжного мужчину (лучше — в очках, трезвого, и чтобы в плечах был не шире меня). Но основная моя «клиентура» — симпатичные девушки, и то если не нужно закладывать большой крюк. Как танец — имитация и метафора любовного акта, так и подвезти девушку — значит чуть-чуть её соблазнить. Залучить в свой мир, где доминируешь ты. Это одна из мягких форм овладевания женщиной, как приглашение в кафе. В дежурной фразе «давай подвезу!» присутствует несомненный сексуальный подтекст. Может быть, поэтому мне не нравится присутствие в моей машине некрасивых людей. Это нарциссизм, снобизм и извращение, я знаю.

Я высадил пассажирку на Столетия и уже почти доехал до дома, как проголосовала другая девушка, и я повёз её в обратном направлении. Приветливая, полумонголоидной наружности. «Такие сегодня все несговорчивые. Я им деньги предлагаю, а никто не хочет везти! Ста рублей хватит вам?» Я сказал, что хватит. Из магнитолы играл «Наутилус» про доктора твоего тела. «Это Найк Борзов поёт?» — спросила полумонголоидная девушка. Я ответил, что это Бутусов, запись конца 80-х. «Я тогда ещё пешком под стол ходила», — заметила пассажирка. «Я тоже», — сказал я. Она посмотрела на меня и усомнилась: «Ну, вы-то вряд ли… Или вы действительно ходили, а я ещё лежала». Я задумался.

Я ехал и, как это часто происходит в последнее время, напряжённо спорил с самим собой. Странно получается. В течение нескольких лет я прилежно участвовал во всех акциях протеста. Считался одним из самых последовательных ортодоксов праворульной идеи. Но в какой-то момент стал ловить себя на том, что отдаляюсь от наших радикалов. Я не пережил никакого волнующего озарения или переломно-поворотного события. Ничего подобного не было. Просто сформулировал для себя некоторые ощущения и увидел, что существуют вещи важнее правого руля.

Не помню, когда я почувствовал это впервые. Может быть, это случилось, когда находкинские «протестанты» сжигали несчастный древний «Жигуль». Краска пучилась. Жирное пламя вырывалось из-под капота. Автомобиль был похож на казнимого фашистами пожилого генерала Карбышева. Я не мог спокойно смотреть на то, как казнят трудягу-«копейку», детище советской промышленности, отъездившую худо-бедно свои 30 лет и ни в чём не виноватую. Я понял, что никогда не смогу принять этих крайних форм праворульного экстремизма. Такого же фанатично-религиозного по своему пафосу, как и противоположные по смыслу выступления обитателей Охотного ряда, Большой Дмитровки и Краснопресненской набережной. Эта машина виновата в том, что родилась «копейкой»? Давайте, что ли, хоть «Мерс» министерский сожжём, его не жалко. Так в своё время подожгли и всю нашу страну, решив, что она слишком плоха и неудобна для нас.

Возможно, эти мысли оформились на другой акции, когда активисты пытались перевернуть ископаемый «Москвич», купленный специально для этого тем же утром за копейки у какого-то деда. На ходу, на госномерах старого образца. Не перевернули только потому, что вмешалась милиция. Дело было на проезжей части, в самом центре Владивостока.

Или это произошло ещё в другой раз, когда я впервые увидел на митинге у одного из своих собратьев лозунг с требованием присоединить Приморье к Японии. Я чётко понял, что на этом рубеже моя любовь к правому рулю заканчивается. Я не выношу разговоров не только о том, как всё было плохо «в совке при коммунистах», но и о том, что «из этой страны пора валить». Самих вас пора валить!

В мою несчастную раскалывающуюся голову пробрались и поселились внутри крамольные для постсоветского дальневосточника мысли. «Может, и правда следует ездить на отечественных автомобилях? Один из главных признаков великой державы — независимость от импорта, достигаемая развитостью собственной науки и промышленности, — размышлял я. — В том числе независимость нематериального характера. И не я ли сам издевался над любителями комфорта и гламура?» Думая дальше в этом направлении, я неожиданно для себя обнаружил, что мне симпатичны, по крайней мере внешне, две отечественных марки — «Лада-девятка» и «Нива». Что-то в них есть от танка «Т-34» (хотя мой дед воевал на американском «Шермане», что не умалило его подтверждённой наградами доблести). Да и «Волга», увесистая просторная баржа, по-своему пикантна, а уж «УАЗик»… Стоило мне заикнуться об этом в своей компании — и меня даже не подняли на смех. Меня не поняли. И испугались.

Когда-то приходится принимать решение. Это будет непросто, но я наступлю на горло собственной песне. Свобода самоограничения — вот самая свободная свобода. «Всю воду — в пулемёты!» — говорили герои советского военного фильма, кровь прототипов которых до сих пор течёт в нас, не успев разбавиться и выдохнуться за какие-то два-три поколения. Внуки советских самураев выбирают комфорт, ремонт, кредит, отдых и убогие современные потребительские подвиги? Это хуже военного поражения. Если в обмен на правый руль мой народ разучится умирать и научится рожать, российские территории перестанут уплывать в Китай, прекратится отчаянное одностороннее паломничество провинциалов в Москву и за рубеж, исчезнет безумное расслоение людей по материальной и нематериальной обеспеченности, — я готов научиться ездить на коробке и купить «Ладу». Машина играет для меня роль обезболивающего лекарства, но пусть лучше исчезнет сам источник боли. Между иномарками и авианосцами я выбираю авианосцы, проданные из Владивостока в 90-е годы на гвозди в Китай.

Я понял, что я не с теми и не с другими. Дальневосточная оголтелость мне чужда, как и московская. Парадоксально на первый взгляд, но обе выраженные в своём крайнем виде, доведённые до логического конца позиции одинаково деструктивны. В случае своей полной реализации они приводят к одному и тому же: окончательному распаду страны. По «московскому варианту» (запрещать и давить) она распадётся из-за непонимания. По «дальневосточному» (выходить из-под влияния центра) — из-за сепаратизма, который станет отложенным продолжением процесса ликвидации СССР. Русский народ снова будет воевать сам с собой, а с Запада донесутся красивые слова о свободолюбивой нации приморцев, имеющей право на самоопределение. И не идейный советский островок вроде Приднестровья или Белоруссии это будет, а общность, основанная на «частнособственническом инстинкте» автомобилиста. Это не та ценность, ради которой стоит продолжать обкусывать и подпиливать разорённую, сжавшуюся подобно шагреневой коже державу. Москвичи с одной стороны, дальневосточники с другой перетягивают ветхий канат, который может разорваться. Любителям конспирологических теорий впору задуматься. Иногда всё это действительно похоже на спецоперацию какого-нибудь ЦРУ: