С тех пор как я стал профессиональным писателем, я собираю все письма читателей, группирую их и завожу досье. Как жаль, что писем до 1955 г. у меня сейчас нет, – их забрали полицейские во время бесчисленных обысков моего дома и не возвратили. У меня есть надежда, что эти письма лежат где-нибудь в архивах полиции. Все, что я получал после 1955 года, подобрано по датам и находится у меня. Около сорока полных папок составляют мое богатство.

Турецкий рабочий из города Адана первое письмо прислал мне в 1958 году. Написано оно коряво и неразборчиво. Все четыре страницы были заполнены самой грубой, отборной, оскорбительной руганью. Во мне он видел предателя родины. Ругань свою он подкрепил рисунком, на котором изобразил череп, кинжал, с коего капает кровь, пистолет и виселицу, и угрозой, что в следующее воскресенье приедет из Аданы в Стамбул на футбольный матч посмотреть игру команд «Фенербахче» и «Галата-сарай», а заодно убьет меня и тем исполнит свой великий патриотический долг – уничтожит предателя родины.

Многие мне слали угрозы по почте, но такого варианта – с рисунком еще не было. Я дрожащими пальцами расправил письмо и положил рядом с другими.

Матч прошел, а меня никто не убил.

Минуло три года. В 1961 году я снова получил письмо из Аданы от того же рабочего. На этот раз оно начиналось: «Уважаемый учитель, дорогой мой писатель!». Затем автор письма напоминал мне, что написал три года назад и как угрожал смертью. Подтвердил: тогда он действительно твердо решил меня убить, но не исполнил своего намерения только потому, что не смог приехать в Стамбул на матч, так как хозяин выгнал его с работы и он не смог достать денег на поездку. Написал еще, что с того времени он сильно изменился, что ему очень стыдно сейчас за то письмо, написанное им по неведению с чужих слов. Оказывается, вскоре ему довелось прочитать в газете один мой рассказ и с той поры он стал искать другие. А сейчас он не пропускает ни одной моей книжки. На все, что происходит вокруг, смотрит теперь другими глазами.

Вы знаете, что самое ценное для меня в этом письме? Рабочий из Аданы не скрыл своего имени и адреса ни в первом, ни во втором письме. Обычно авторы, посылающие угрозы по почте, люди трусливые, низкие и предпочитают оставаться неизвестными.

Конечно, я вспомнил этого рабочего. Порылся в досье и нашел его первое письмо.

Я получил много национальных и международных премий, наград, почетных дипломов. Но ничто так не радовало меня, как второе письмо из Аданы.

Такое же чувство вызвало во мне письмо русского рабочего, из Горького, присланное на мое имя в 1966 году в Москву, в Союз писателей, когда я был в Советском Союзе. Я попросил перевести письмо на турецкий язык. Автор писал, что увидел меня во время телевизионной передачи. Оказывается, он читал мои рассказы, опубликованные на русском языке. Он сообщил, что па днях получает отпуск и приглашает меня погостить у него в Горьком, обещал познакомить меня со своими товарищами, свозить на рыбалку, предлагал отдохнуть в его семье.

К сожалению, мое пребывание в Советском Союзе было расписано заранее и я не мог воспользоваться его гостеприимством. Но я мечтаю и поныне ответить на его приглашение.

Мысль составить книгу из писем моих читателей не оставляет меня. Если мне представится благоприятный случай выпустить ее, я дам ей название – «Письма к одному писателю» и предварю вот этим посланием, написанным для вас. С теплым чувством и признательностью вспомню я двух рабочих.

Уважаемые и дорогие мои читатели! Желаю вам здоровья и радости!

А теперь позвольте мне занять ваше внимание коротеньким рассказом о своей жизни.

Мой отец тринадцатилетним пареньком приехал в Стамбул из далекой анатолийской деревни. Через несколько лет он встретил мою мать, которая тоже совсем еще девочкой приехала из другой анатолийской деревни в этот чужой город. Чтобы я появился на свет, им надо было проделать длинный путь, встретиться в большом городе и пожениться.

Я не волен был в выборе времени и места своего рождения. Мое появление на свет произошло в очень неподходящее время – в 1915 году. Это были самые кровавые дни первой мировой войны. Не только время, но и место рождения было неподходящим – Хейбелиада, один из Принцевых островов, райский уголок, где не положено жить такому, как я. Эта летняя резиденция самых влиятельных турецких толстосумов стала моей родиной. Сильные мира сего не могут обойтись без бедняков, они очень нуждаются в их жилистых руках. Вот поэтому-то мы и жили на Хейбелиаде.

Я считаю самой большой своей удачей, что не происхожу из богатой, родовитой или знаменитой семьи.

Мне дали арабское имя Нусрет, что означает «помощь господняя», – подходящее для меня имя!.. Мне не на кого было рассчитывать, кроме как на господа бога. На его помощь уповала и вся наша семья.

Древние спартанцы собственноручно убивали своих слабых и хилых детей, только выносливые и сильные имели право на жизнь. В наши дни сама жизнь и общество отбирают достойных. Если я скажу, что из четверых моих братьев выжил только я один, то вы поймете, какой я выносливый, как упрямо цепляюсь за жизнь. Моя мать, достигнув двадцати шести лет, не смогла больше вынести борьбы за существование и оставила этот прекрасный, созданный для жизни и счастья мир.

Десятилетним мальчишкой я вбил себе в голову, что непременно стану писателем. Если бы я в детстве мыслил так, как сейчас, то мне уже тогда было бы ясно, что жизнь не раз вывернет меня наизнанку. А что значило быть в такой тогда отсталой капиталистической стране, как Турция, писателем, и к тому же человеку из семьи, в которой никто не умел вовсе писать и читать!

Мой отец, как и всякий отец, думающий о будущем своего ребенка, говорил: «Выброси из головы ты это писательство, займись настоящим делом, которое тебя прокормит». Увы, я не внял его совету!

Мне часто не удавалось делать то, что я хотел, и я не хотел делать то, что приходилось делать. Я намеревался стать писателем, но надел военную форму. Вместо пера мне дали в руки оружие. В те времена только в военных училищах дети из бедных семей могли учиться бесплатно. Я поступил в училище, и с той поры начались мои неудачи.

В 1934 году вышел закон, по которому каждый турок должен был принять фамилию [29] . Граждане были свободны в своем выборе, и тут-то всплыло наружу все скрытое, темное, низменное. Самые большие скряги выбрали себе фамилию «Щедрые», самые большие трусы стали зваться «Отважными», отъявленные лентяи – «Прилежными». Один школьный учитель, который умел лишь подписываться под письмом, написанным другим, избрал фамилию «Ловкий».