И теперь перед княжичем будто сверкнуло округлое лезвие, распахнувшее родную плоть, и он снова вздохнул всей грудью всю ее предсмертную боль, вскрикнул и провалился в бездну.

Княжич Стимар очнулся, когда твердые пальцы ромея Агатона прикоснулись к его темени так же, как в час рождения прикасались пальцы старого Богита.

Он услышал тревожное бромотанье Агатона, подумал, что ромейские заговоры совсем бессильны. В тот же миг ему в нос ударил резкий запах. Княжич вздрогнул и открыл глаза. Куда-то в сторону живо убралась рука с кусочком вонючей пакли, и теперь с высоты совсем неглубокого, спокойного неба на княжича смотрел Агатон и что-то говорил на своем наречии.

Только девять лет спустя княжич вспомнил те ромейские слова и раскрыл их тайну.

– - Отцу ты, наверно, доставил немало хлопот, прячась по ночам, и он решил доставить хлопоты нам...-- тихо проговорил тогда ромей Агатон.

Княжич лежал, боясь подняться и увидеть ту бескрайнюю полынью, в которую угодил корабль.

Мудрый ромей увидел его страх -- два крохотных водоворота зрачков.

– - Прислушайся, маленький каган,-- шепотом сказал он, коснувшись перстом невысокого и мелкого неба.

Княжич прислушался. Далеко за кораблем будто бы шумел лес, но шумел не как обычно, от знакомого ветра или баловства лешего. В этом лесу ровно дышало одно большое сердце.

– - Понтос,-- тихо сказал Агатон.-- Ты увидел его, а теперь слышишь. Разве ты боялся его раньше?

И с этими словами он прислонил к уху княжича его раковину.

Стимар сразу схватил ее и изо всех сил прижал к груди. В ее непостижимой бездне было заключено целиком все море. Он крепко обнял его руками и тогда вздохнул с облегчением.

Весь день княжич просидел на корме, не расцепляя рук, и до боли в глазах всматривался в тонкую корочку-пенку берега. Однако с этого часа он вовсе не хотел ничего запоминать, ведь нет никакой пользы запоминать тающие на реке льдины, даже самые большие.

Вечером княжич сказал Агатону:

– - Мне уже не страшно.

– - Очень хорошо, маленький каган,-- как всегда бессильной улыбкой ответил ромей.-- Теперь ты можешь увидеть, как красиво вокруг. Потом расскажешь своим братьям.

Дни и ночи княжич проводил, не отпуская раковины: боясь, что, море отпущенное из рук, снова станет чересчур большим и бездонным, чтобы можно бло без опаски смотреть на него.

По ночам раскрывались веки глубин, и на княжича с неживым спокойствием смотрели глаза с чешуйчатыми, как рыбьи бока, зрачками.

Морские девы кружились вокруг, вплетая корабль в свои бесцветные волосы, как девушки вплетают в косы весенние цветы.

Огромные рыбы, чья кожа сверкала гибкими клинками, проносились мимо. Морские племена вымерли давным-давно, раньше, чем кони стали подходить к люлькам и вылизывать первых человеческих младенцев, и теперь уже некому было оседлать одичавших морских жеребцов.

В одну из ночей звезды вдруг стали чадить и потрескивать вроде головней под начинающимся дождем.

Хозяин корабля стал смотреть на небо и всю ночь цокал языком так, будто отчаянно выбивал кресалом искру, чтобы разогнать удушливый, как дым, сумрак.

Еще не было ветра, а копья уже стали раскачиваться в руках стражников, с той же тревогой глядевших в небеса.

Даже гребцы не спали и шевелились, как головастики в пересыхающей луже.

На другой день, вскоре пополудни, полуночный окоем стал темнеть и подернулся пепельной дрожью. Ветер тоже сковала судорога, и корабль весь натужился глухим утробным гулом.

И вот все море засверкало холодным железом, гибкими клинками, от окоема до окоема превратившись в кожу огромной, несущейся в небо неоседланной рыбы. Корабль крупно закачался, и княжича сразу потянуло в мутный сон. Он прижался головой к тюфячку, а когда проснулся от тошноты, то увидел, как побледневшее от страха Солнце скачет по всему небу, пытаясь ускользнуть от огромной черной пасти, обметанной бесцветными лохмами водяных дев.

Посреди корабля, с трудом держась на ногах, стоял человек в черном и, протягивая в небо золотой крест, пел ромейские молитвы. И крест мутно сверкал и качался в небе на пару с Солнцем.

Высоко вздыхали воды и шипели в тысячу змеиных глоток, брызгая на крест и в лица людей холодной слюной.

Теперь чужая, небывалая сила, поднявшаяся с глубин то властно прижимала княжича к кораблю, то отталкивала прочь, оставляя его в наполненной тошнотою пустоте.

Стимар прижимал раковину к животу до боли, до немоты в руках, наконец лег на нее и, не утерпев, выжал из себя кислый комок жидкости. Он не успел перевести дух, как тошнота подкатила снова, стискивая внутренности, однако же и отгоняя страх.