— Какие? — Алексей все прекрасно расслышал, но слово «фантомные» показалось ему настолько зловещим, что он хотел, чтобы сестра его опровергла, уверила, что на самом деле она сказала что-то совсем другое.

— Фантомные, — бесчувственно повторила медсестра, и в замутненную, точно пьяную, голову Алексея пришла дикая мысль, будто она прячет свое лицо под марлевой повязкой потому, что в нем есть что-то безобразное… безобразное до того, что можно испугать больных. — Значит, призрачные, то есть ненастоящие. Нет, то есть болит у вас по-настоящему, но органа, который как будто болит, уже нет. Вы почаще себе напоминайте, что ноги у вас больше нет, и все пройдет…

Собрав все силы, которые только оставались в его большом теле, Алексей рванулся. Ему удалось оторвать спину от кровати всего лишь на миг, прежде чем головокружение и марлевые наручники потянули его обратно, однако и этого мига хватило по уши. Медсестра хлопотала над ним, а он лежал, едва не потерявший сознание, отделенный от нее непроницаемой бронированной скорлупой отчаяния. Перед зажмуренными глазами застыли, точно выхваченный из середины кинопленки кадр, очертания его тела под одеялом, неровно урезанные справа, как будто неумелый плотник взялся строгать бревно и не закончил. Отчетливо проступала слева ступня с вытянутым носком, напряженное колено; справа этому не было соответствия. Пустота. Провал, в который рухнуло сердце…

Он плакал несколько ночей подряд. Два раза пытался покончить с собой; во второй раз грохнул о стену фарфоровую чашку и осколком расковырял руки, после чего его стали кормить из пластмассовой посуды. Позже мысль о самоубийстве сменилась мыслью о мести, но для осуществления этого замысла возможностей представилось еще меньше. Его никуда не выпускали из палаты, он не общался ни с кем из больных. Он даже не узнал, была ли это какая-нибудь специализированная клиника или обычная больница, персонал которой вступил в преступный сговор с людьми Адамихина. Сколько же он им заплатил? И какие же деньги он надеется получить, пользуясь несчастьем Дубинина, если не боится, что весь план влетит ему в копеечку?

Самого Адамихина он увидел перед выпиской. За это время немало воды утекло: пришел он к Адамихину с вестью о том, что не может выплатить долг, во вьюжный февральский вечер, а сейчас в окна отдельной палаты вовсю бились зеленые листья. В душевном состоянии Алексея тоже произошли немалые перемены. Он успел мысленно послать Адамихину столько проклятий, что теперь, когда злодей явился перед ним во плоти, слов не осталось, и Дубинин тупо молчал, пока тот наставительно говорил:

— Не так страшно, Алеша. Работа несложная: знай сиди себе день-деньской в коляске и пользуйся людским состраданием. Подают в Москве хорошо, так что одной отрезанной ногой ты там заработаешь больше, чем у нас — двумя здоровыми руками. Сначала с долгом расплатишься, потом и на протез себе заработаешь. Протезы сейчас наловчились делать — от природной ноги не отличишь. Ты у нас еще с протезом поживешь… Слышишь, Алексей? Жить-то хочешь?

Как ни смешно, жить Дубинин и впрямь хотел. Видно, жизнь одинаково мила всем: и умным, и глупым, и бедным, и богатым, и здоровым, и калекам. Калекам-то, может, еще милей… И тут он вспомнил Женю. Вспомнил как предвидение, а то и предупреждение судьбы. Впрочем, даже если бы он тогда и понял, все равно ничего не сумел бы изменить.

Из больницы его, в целях конспирации, вывозили тоже обесчувствленного, однако более мягко: не было на этот раз душного черного мешка, не было выраженного насилия. Ему просто подсыпали что-то в ужин; когда он, распробовав, прекратил есть, было поздно: снотворное начало свою работу. Сквозь сон он различал покачивание носилок, затем — мерный рев автомобиля; всю дорогу в поезде подремывал и окончательно пробудился лишь тогда, когда в синем, совсем уже летнем, небе зазвенели прихотливой восточной позолотой башенки Казанского вокзала.

Здесь, в переходе под Казанским, и была его первая точка — так называлось у них место работы. У них — это значит у нищих. К тому, что он инвалид, Алексей привык худо-бедно, но вот к тому, что отныне он — нищий, привыкнуть так и не смог. Не привык — просто очерствел душой, убил в своей душе какой-то ранимый кусочек. Иначе просто не выдержал бы этого: ежедневно, с семи утра до девяти вечера, красоваться в своей коляске, точно экспонат какой-то уродской выставки. Одет в куртку и штаны цвета хаки (правая штанина демонстративно загнута и пришпилена к куртке английской булавкой), на груди — покоробившаяся картонная табличка: «Подайте на протез». А вокруг, с двух сторон, два непрерывных потока: люди, люди, люди… Бросают ему мелочь, самые щедрые стыдливо суют десятки, точно откупаясь от немощи, которая теперь должна обойти подателя десятки стороной.

«Спасибо… Спасибо… Спасибо…» — механически повторял Алексей, пряча глаза. Ему было стыдно перед дающими: он же мастер! Даже на одной ноге, он мог бы зарабатывать честным трудом вместо того, чтобы у трудящихся людей мелочь выманивать. А случались дни, когда многоликая, текущая перед глазами масса угнетала до такой степени, что он начинал всех бессмысленно ненавидеть. В том числе и самого себя.

Масса, однако, всего лишь с первого взгляда представлялась однородной: стоило посидеть неделю, чтобы выделить из нее людей, проходящих по этому переходу изо дня в день утром и вечером. У некоторых были такие добрые, приветливые лица, что чувствовалось: они способны не только на скудную помощь в виде небольшой суммы денег. В основном это были женщины. Вот бы обратиться к одной из них и, когда она нагнется, чтобы бросить рубль в его пластмассовый надтреснутый стаканчик с подобием ребристого узора по краям, шепнуть: «Вызовите милицию. Меня искалечили и принуждают к нищенству». Единственным соображением, отвращавшим его от этого отчаянного поступка, было то, что милиция регулярно шерстила переход и ни разу не сделала попытки потребовать у Алексея документы или хотя бы о чем-то его спросить. Очевидно, курировавшие нищенскую мафию дельцы обладали достаточным могуществом, чтобы заставить милиционеров с собой считаться.

Случись серьезная облава, предъявить документы Алексей Дубинин все равно бы не смог: их он не видел со времени прибытия в Москву. Документы изъял Бусуйок Иваныч, от которого Алексей удостоился аудиенции лишь однажды, в качестве знакомства — Бусуйок считался слишком высоким начальством для него. Его непосредственным начальством была жгучая брюнетка, полнотелесая Анжелина, которая привозила коляску с ним в переход утром, а увозила вечером; ну и еще, в качестве личного одолжения, забегала днем, чтобы сводить его в привокзальный мужской туалет. Для посещения туалета требовались костыли, которые Анжелина приносила с собой; на прочее время работы костыли Алексею не полагались, чтобы он на них не удрал, так что в отсутствие Анжелины он был беспомощен, как младенец, еще не научившийся ходить. Одно счастье: частые визиты в туалет Алексею не требовались, поскольку практически весь день он проводил без еды и питья. Сомнительное, если разобраться, счастье…