— Ну и видок у тебя, — пробормотал он.

Последовала недолгая пауза, и плечи Луки заходили ходуном. Приступ смеха скрутил обоих. Смех становился все громче и громче, глаза увлажнились, и тут Билл закашлялся. Его согнуло пополам, тело затряслось в конвульсиях. Немного погодя его отпустило, он сумел разогнуться, и они посидели некоторое время, глядя, как Шара ступает по глубокому снегу. Двигалась она медленно, но шли минуты, и они видели, что прогресс очевиден.

— Куда мы идем? — спросил Лука; веселое настроение резко прошло.

Им овладело жуткое ощущение опустошенности после долгих часов постоянного напряжения. Он чувствовал, как слезы собираются в уголках глаз. Горло вдруг перехватило, и он едва мог дышать.

— Да брось, старина, — выдавил Билл едва слышно. — Плевое дело…

Лука кивнул, смаргивая слезы. Он испытал вдруг прилив сил, поднялся на ноги и протянул руку Биллу.

— Ты прав. У нас получится.

Билл поднял руку — на большее уже не осталось сил.

Лука схватил его запястье и собирался рывком поднять друга на ноги, когда ощутил бешеную дрожь в теле Билла. Болезнь овладела им целиком.

С отчаянным криком Лука сорвал Билла с места, подставив плечо под его руку. Они бок о бок вступили в расщелину, поднимаясь с каждым шагом все выше.

Они шли, и казалось, это длится целую вечность, как вдруг первые лучи солнца коснулись снега, позолотили склон горы и осветили след Шары впереди. Они двигались шаг за шагом, и мышцы готовы были порваться от напряжения.

Лука поднял глаза на вершину гребня и увидел, что Шара уже там. Она стояла, ее темные волосы развевались на ветру за спиной. Она смотрела на противоположный склон, невидимый Биллу и Луке. Они двинулись дальше. Билл стонал при каждом шаге, и Лука, чтобы идти вперед, расходовал последние силы. Каждые несколько шагов он погружался в глубокий снег, и свободной рукой ему приходилось разгребать тропинку перед собой.

Гребень казался таким же недостижимым, как и в начале пути, каждый следующий шаг становился хоть на долю дюйма, но короче предыдущего, каждое движение требовало больше сил, чем у них оставалось. Но наконец с последним вскриком они одолели подъем и рухнули на вершине. Шара вернулась посмотреть, как дела у Билла; темные круги залегли под ее глазами. В этот момент что-то заставило Луку подняться и направиться туда, где только что стояла девушка. Он сделал пару шагов вперед на нетвердых ногах и замер, озирая то, что открывалось взгляду.

Поначалу он вообще мало что различал. Утреннее солнце ослепило его. Потом постепенно мир стал приобретать очертания, и он заморгал, пытаясь воспринять увиденное.

— Боже мой, — прошептал он, не веря глазам. — Это невероятно.

— Еще.

Стакан громко брякнул по столешнице. С трудом Рене подался вперед всем своим грузным телом и вытянул шею, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами маленького бармена-тибетца.

— Налей-ка мне, Шамар.

Бармен, демонстрируя похвальную твердость характера, покачал головой. Он поставил полупустую бутылку бренди назад на стеклянную полку над баром.

— Мистер Фалкус, я думаю, вы сегодня слишком много пьете.

Рене устало покачал головой. Он повернулся и уставился мутными глазами на европейца, сидевшего напротив него за столом.

— Видишь? В собственный бар я уже войти не могу, а теперь даже в этой дыре выпить не дают. Хуже тюрьмы.

Он начал подниматься на ноги, и его медвежья грудь вздымалась от усилий. Тут вмешался его собеседник.

— Да ладно, Шамар, ты же видишь — ему надо выпить.

Из верхнего кармана рубашки цвета хаки он вытащил пачку засаленных банкнот, отсчитал несколько бумажек по три юаня и положил на стойку. Бармен пожал плечами, повернулся и снял с полки бутылку бренди.

— Вы слишком много пьете, мистер Фалкус, — повторил он. — Мне вас жаль.

Рене тяжело сел, а его друг вернулся с бутылкой.

— Прекрасно. Мне жаль. Тебе жаль. Нам всем жаль. Теперь мне придется лезть в горы и помогать гребаным китайцам искать ребят. Я должен вывести китайцев прямо на них. А ради чего? Я скажу тебе, ради чего. Чтобы спасти то, что и без того, к черту, мое.

Собеседник Рене налил в стаканы на палец бренди и продолжил слушать недовольное ворчание.

— Ты хоть представляешь, как я ненавижу горы? Бесконечные поганые тропинки и жуткие лишайники… с палец размером, черт бы их драл. Но что меня больше всего бесит, так это их сволочной капитан, который глаз с меня не спустит. Уж этот-то лишайник усядется мне прямо на яйца.