— Расстреливать будете вы. Но, как итальянец итальянца, пожалеете его и, воспользовавшись тем, что Фельст останется за холмом, пальнете над головой.

— Так мы что, отпустим его?! — поразился Марио. — На кой тогда черт мы рисковали головами?

— Запомните, потомок гордых римлян: сражения выигрывают только в двух случаях: когда из стана врага в плен не берут или же когда отпускают пленных в стан врага. Но поскольку вы и сами — как вы объясните пленному — собираетесь со временем перейти в их отряд, то предупредите, чтобы не вздумали делать засаду на колонну неподалеку от горного монастыря. Потому что там их самих ждет засада эсэсовцев.

— Но там действительно будет засада! — спохватился Умбарт. — Я приказал группе своих корсиканцев завтра утром залечь именно под стенами этого монастыря.

— Во-первых, утром они будут спокойно спать. Во-вторых, не забывайте, что монастырь женский, и еще неизвестно, по какую сторону монастырских стен ваши корсиканцы залягут.

— Браво, князь! — поддержал его фон Шмидт, — этот русский нравится мне все больше, — апеллировал он к Умбарту. — Хотя все остальные русские, каких только мне довелось знать, — великосветское дерь-рьмо!

— И потом, не станем же мы обманывать своих врагов. Это не по-русски. Пусть поверят нам и устроят засаду неподалеку водопада. Где уж совершенно точно утром буду ждать их я со своими гладиаторами и двумя десятками егерей. А те, что уцелеют в этом бою, поспешат к монастырю, ибо решат, что их попросту обманули. Мы же специально сделаем небольшой привал, чтобы дать им возможность оказаться у монастыря раньше нас. Ну а дальше пусть с ними говорят ваши горячие непобедимые корсиканцы. Вам все ясно, Марио?

— Барра! — вскинул тот крепко сжатый кулак.

— Вот видите, барон, а вы не верили, что с итальянцами тоже можно находить общий язык, — холодно улыбнулся Курбатов, когда Марио вышел.

— Напрасно вы все так усложняете, полковник. Здесь такой войны никто не понимает и не воспринимает. В Германии от нее тоже отказались. Единственный способ, который все еще приветствуется в этой «итальянской макаронодробилке», — истребляй, пока не истребили тебя. Воскрешение из пленных итальянцам покажется настолько подозрительным, что они сами расстреляют его.

И было бы странным, если бы не расстреляли.

— Тогда какой смысл затевать все эти баварские пляски?

— Они, конечно же, не смогут не расстрелять его, но не раньше, чем убедятся, что он предатель. А убедиться в этом партизаны сумеют, лишь проиграв все затеянные с нами дуэли на горных дорогах. Так что в любом случае пленник окажется на нашем счету. Обычная арифметика войны. Не пойму, чем она вам не нравится.

Фон Шмидт кисло улыбнулся и пожал плечами. Умбарт тоже предпочел не высказываться по этому поводу.

— В таком случае будем считать заседание Генштаба завершенным, — иронично улыбнулся Курбатов. — С вашего позволения я посплю еще, — он взглянул на часы, — пятьдесят минут, это не так мало, как вам кажется. Думаю, к тому времени мои солдаты уже будут готовы к рейду.

Умолкнув, Курбатов буквально на их глазах уснул. Не поверив его предсонному сопению, которое вот-вот должно было перерасти в негромкий, вполне приемлемый храп, фон Умбарт приблизился к нему и склонился. Сомнений не было: Курбатов действительно спал.

— Невероятно, — помотал головой штурмбаннфюрер, увлекая фон Шмидта в другую комнату. — С тех пор как началась война, мне приходится отсыпаться днем, уснуть ночью — непозволительная роскошь.

— Потому что вы до сих пор не поняли, что жизнь, как и смерть, — это всего лишь невообразимое великосветское дерь-рьмо, — многозначительно объяснил ему фон Шмидт и, пьяно икнув, погрузился в пододеяльную темень.

На перекрёстке, у которого начиналась дорога, ведущая к поместью Герлинген, Бургдорф вновь остановил свою колонну. Почти с минуту он сидел, закрыв глаза и упершись подбородком в грудь, словно творил молитву или решался на какой-то очень трудный шаг.

— Что-то произошло? — занервничал Майзель.

— Произошло, — ответил генерал пехоты, не отрывая от груди подбородка. — Причем самое гадкое из всего, что только могло с нами произойти в эту войну.

— Вы имеете в виду нашу поездку к Роммелю?

— Наше убийство Роммеля — вот что я имею в виду.

— Не мы же принимали это решение, Бургдорф. Но, коль оно уже принято, значит, фельдмаршал должен умереть. Он во что бы то ни стало должен умереть. Таков приказ, который мы обязаны выполнить. И все ваши интеллигентские вспышки угрызения совести в данном случае ни к чему. Тем более они не должны исходить от вас, личного адъютанта фюрера.