– Вам надо съездить к окулисту… или в «Оптику»… – Турецкий ни на секунду не забывал об Ирине Генриховне, но что предосудительного в том, чтобы помочь человеку, даже если человек – красивая женщина? – За линзами. Отвезти вас?

– Спасибо. Я тронута. Я же совершенно чужой вам человек.

– Ну что вы. Если я веду расследование, это не значит, что я какой-то черствый и бессердечный.

Ольга улыбнулась – и будто бледное солнце проглянуло из-за облаков.

– Хотя я и близорукая, но вижу, что вы не такой… Однако боюсь, вы мне не поможете. Мобильный моего окулиста был только у Кирилла. А я не помню телефона – только адрес. Я попросила домработницу съездить в эту клинику, записать меня на прием…

– То есть вы будете так мучиться еще несколько дней? – возмутился Турецкий.

– Я не мучаюсь, – покачала головой Ольга. – Мне так даже легче. Сижу, ничего не делаю, никого не вижу. Да и не хочу видеть. Хотя… вот с вами как-то спокойно…

Она пошла обратно к дивану, неуверенно поводя рукой в воздухе, словно ощупывая испускаемые предметами импульсы. Равнодушно наблюдать за этим Александр Борисович, само собой, был не в состоянии. Подхватив Ольгу под локоть (какая же у нее гладкая, теплая, мягкая рука!), он помог ей сесть. За что был вознагражден тихим «Спасибо». Сам примостился рядом.

– Ольга, – стараясь оправдать свое близкое присутствие, немедленно сказал Турецкий, – на этой фотографии, – он услужливо поднес альбом к самому ее лицу, – банкетный зал, Кирилл, вы и еще два человека, мужчина и женщина…

– Да-да, конечно, – Ольга не сразу сориентировалась, о какой фотографии идет речь, – это? Снимок был сделан пять лет назад, на Новый год. Это его коллеги. Исполнительный директор и креативный директор его агентства.

– Что за отношения были у них с Кириллом?

И кто из них исполнительный, а кто креативный?..

Над головой – белый потолок. Душный воздух настоян на лекарствах. Что произошло? Володя попытался повернуть голову, но застонал от неожиданно острой боли в груди. Боль в груди присутствовала, как он теперь понимал, с самого начала, потребовалось лишь неосторожное движение, чтобы вывести ее на поверхность, сделать явной для него. Боль была такой яркой и оглушающей, что Володя задохнулся и несколько минут лежал неподвижно, словно выпав из существования. Боль зарождалась в груди, но не сосредоточивалась в ней – Володя целиком, с грудью, с руками и ногами, со всеми внутренними органами, ощущал себя придатком боли.

– Что со мной? – еле слышно вымолвил он. Звук его совсем недавно мощного и громкого голоса напоминал шелест воздуха, пропускаемого сквозь пластмассовую трубочку. Однако и такой голос услышали и наклонились к его кровати:

– Очнулись? Тихо, тихо, не двигайтесь. Нельзя вам сейчас двигаться.

Из своего положения лежа Володя видел медсестру в своеобразном ракурсе: лицо ее состояло главным образом из длинного подбородка и гигантских шлепающих губ, все остальное возносилось к потолку в слаборазличимом радужном сиянии, испускаемом лампами дневного света. Наверняка медсестра не была уродиной и, судя по гладкости кожи, была довольно-таки молода, но фантастический мир вокруг Володи все искажал в странную и пугающую сторону.

– С сердцем вам стало плохо. – Опытная медсестра выражалась обиняками, не обманывая пациента, но и не вываливая на него сразу всю информацию. К получению всей информации его следует подготовить. Вот когда этот крепкий мужик, который, кажется, раньше ничем серьезным не болел, как следует очухается ( если очухается), придется ему смириться с тем, что слово «инфаркт» имеет отношение лично к нему, а не к каким-то незнакомым старичкам и старушкам. – Но вы не волнуйтесь. Главное – не волноваться. Вам обязательно помогут…

«Вам помогут». Где-то совсем недавно Володя слышал такие слова. Нет, не совсем так: скорее, «мы вам поможем». Да, правильно, слова имели место. Но где, при каких обстоятельствах? Голова отказывалась работать – может быть, из-за размеренного звука работающих в непосредственной близи механизмов? Как будто что-то прессуют или, скорее, что-то перекачивают… Двигаться Володя больше не решался, опасаясь разозлить боль, но, анализируя свои ощущения, обнаружил, что его правую ноздрю беспокоит инородное тело, похожее на какой-то твердый, но гибкий проводок. А что, если посредством проводка прессующе-перекачивающая штуковина подключена к его мозгу? Одна эта мысль содержала бездну кромешного ужаса, как если бы, бреясь перед зеркалом, он вдруг увидел, что во лбу у него зияет аккуратная круглая дырочка, откуда высовывает тупую жирную голову червь-паразит. Навалилась тяжелая сладкая дурнота, и Володя опустил веки, надеясь потерять сознание и хотя бы таким образом исчезнуть из этой невыносимой обстановки. Пусть ничего этого не будет. Пусть по крайней мере временно. А самым лучшим исходом было бы, если бы, придя в себя, он оказался на летном поле, среди вольного ветра, среди друзей, вблизи самолетов, которые он, бывший гражданский летчик, полюбил с детства и потом всю жизнь не изменял этой первой наивной любви…

Кажется, медсестра поверила в то, что новенький пациент потерял сознание. По крайней мере, она больше не задавала никаких вопросов, а всего лишь сделала полагающийся по расписанию укол. Но Володя прекрасно слышал и осознавал, что происходит вокруг; ощутил он и этот укол в руку, комарино-смешной на фоне огромной всепоглощающей боли… А главное, к Володе подступили воспоминания. Он как-то сразу, в одно непомерно раздувшееся мгновение, осознал, что привело его на эту больничную койку. И картина летного поля уже не казалась ему утраченной идиллией. Скорее, оно превратилось в поле битвы – незримой, но от этого не менее ожесточенной.