Еще помолчали. Один – нахмурясь, с опущенными глазами, другой – с настырным, обжигающим собеседника взглядом.

– С одного удара, Андрей, даже на ринге не выйдет. Не убьешь.

– А ты зажми в кулаке что-нибудь металлическое. Хотя бы медную наковалешку с комода. Будто сгоряча схватил – что под руку подвернулось. Ты с Катериной поговори предварительно. Усек?

Михеевы спали на широкой двуспальной кровати, еле втиснутой в четырехметровой длины пенальчик, как называл Василий свою комнатку, выкроенную из большой трехоконной комнаты тещи. Но в эту ночь ему не спалось. Разговор с Востоковым щемил сердце.

– Ты так ворочаешься, что всю простыню из-под меня вытянул, – жена проснулась.

– Задумался.

– О чем?

– Так, всякая муть в голову лезет.

– А тебе идет: строгий ты с лица в задумчивости. Не зря тебя мать херувимом зовет.

– Я ведь о ней все время и думаю. Вот она где у меня сидит, – Михеев показал на горло.

– Не канючь, – остановила его Катерина. – Я тоже с характером и тебя ей в зубы не дам.

Михеев растерянно посмотрел на жену. Говорить или не говорить? Все-таки старуха ей – мать родная. Связь кровная, а о том, чего Андрей добивается, даже вслух произнести не решишься.

– Ты о кладе поповском забыла, Катя? – спросил он ее с укоризной.

Катерина вздохнула уступчиво – без надежды, даже без сожаления. Будто смирилась с необходимостью ждать.

– Клад у нее в стене замурован. Отдать его нам она не захочет. А силой возьмешь – государству выложит, как пригрозила. Вот ты в безбожниках ходишь, а я верующая. И как верующая скажу: блаженны нищие духом. Ты даже не знаешь, что это одна из заповедей Христовых. Только блаженства у нас давно нет, обнищали мы духом, ни воли его, ни силы убеждения уже не осталось. А ведь отец, бывало, одним словом мать укрощал, а мы, нищие духом, только казнимся. Терпеть да ждать – вот наш удел, Василий.

Нет, думал Михеев, рассказать ей о черном замысле никак невозможно. Придется стерпеть эту муку-мученическую в одиночку, пока терпится. Что такое нокаутирующий удар – он знает. Лежишь на полу, а судья над тобой всю роковую десятку отсчитывает. Можно и совсем не встать от удара – как ударить. Он всегда помнил об этом, когда ходил в тяжеловесах и не помышлял, что станет когда-нибудь рядовым учителем физкультуры.

А если рискнуть? С одного удара, без предварительной подготовки. Размахнись рука, раззудись плечо. Чистенькое неосторожное убийство. Ни одна живая душа, кроме Андрея, знать не будет, что оно спланировано. А не выйдет, так не выйдет. Пусть Андрей додумывает.

Михеев погасил ночник и закрыл глаза.

Отверстия, высверленные электродрелью в двойных стенах дома, снизу не видны и не замечены никем из присутствующих. А присутствуют многие – во главе со старшим инспектором капитаном милиции Саблиным. Они сидят здесь уже второй час, заканчивая первые протоколы допросов по делу. Тело убитой уже отправлено в морг.

По словам ее дочери, убийство произошло в одиннадцать утра, что и подтверждено медицинским экспертом во время осмотра трупа.

– Смерть, судя по ссадине на виске, – сказал врач, – последовала от удара кулаком, нанесенного убийцей с большой силой. Об этом же свидетельствуют и сбитая кожа на суставах правой руки убийцы, и запекшаяся кровь на его пальцах. Это удар боксера-тяжеловеса, который в данном случае оказался смертельным.

Эксперт-трассолог высказалась еще короче:

– Все отпечатки пальцев в комнате принадлежат троим: убитой гражданке Вдовиной, ее дочери продавщице магазина «Мясо – рыба» Михеевой и обвиняемому в убийстве Михееву, преподавателю физкультуры средней школы номер тринадцать. В комнате у черного хода – она сейчас заперта – проживает еще один член семьи убитой, сводный брат Михеевой Андрей Востоков, оценщик комиссионного магазина на Белой горке.

– Как свидетель Востоков пока отпадает: его не было дома во время убийства, – резюмирует Саблин. – Пригласите Михеева.

Входит Василий. Он испуган и удручен. Облизывает сбитую кожу на пальцах.

– Я же вам уже объяснил все.

– А мы сейчас это и запротоколируем, – откликается следователь прокуратуры. – Повторите, как все это произошло.

– Все начало со ссоры.

– Из-за чего?

– Мы тратим сто пятьдесят на стол. Я с женой вношу сотню, а она добавляла пятьдесят. Сегодня же утром вдруг отказалась: больше тридцатки, говорит, не дам. Я, мол, и ем меньше, и разносолов не требую. Убеждаю ее, как умею, у меня, говорю, все подсчитано, а она свое: зверь-баба.

– А дальше?

– Говорю же, зверь-баба! С кулаками на меня… Ну, меня как повело, в глазах помутилось. Замахнулся сплеча, стукнул, она и упала… Сначала решил: притворяется. А Катерина к ней бросилась, кричит: убил, убил! Не смотрел я, куда ударил, а оказалось – по виску попал. – Михеев всхлипнул, растерянно осмотрел свой кулак. – Ручищи-то у меня… Забылся… – Он опять всхлипнул, что странным казалось: бугай здоровый, чуть не плачет. – Виноват, кругом виноват. А все характер мой дурацкий. Катерина сколько раз твердила: сдерживай себя, дурак, сдерживай… Вот и сдержал. Как по закону положено, так и отвечу…