6 апреля 1925 года стихотворение Ладинского появляется в парижском «Звене». На следующий год его стихи печатаются не только в студенческих журналах «Своими путями» и «Годы», в маргинальных «Перезвонах» и поддерживающей молодежь «Воле России», но и в «Днях», «Последних новостях» и даже «Современных записках», в то время воспринимавшихся как цитадель живых классиков абсолютно недоступная для молодых авторов. Берберова считала что это «Ходасевич тотчас же протащил их в журналы и газеты» [8] . Сомнительно: первые публикации Ладинского появились в «Звене» и «Воле России», на которые Ходасевич никакого влияния не имел (скорее уж тут могли поспособствовать Адамович и Слоним), а участником «Перекрестка» Ладинский стал и вовсе только в 1932 г. Но так или иначе, Париж был завоеван легко и очень быстро.

Критика начинает писать о стихах Ладинского задолго до выхода его первой книги. Чуткий Георгий Адамович, которому и самому еще только предстояло стать критическим мэтром, уже в 1926 г называет Ладинского «общепризнанной “надеждой"» и уверяет, что его стихи «можно печатать где угодно, рядом с кем угодно» [9] .

Вышедшие пятью годами позже сборники лишь подтвердили сложившуюся к тому времени репутацию поэта. После выхода первой книги стихов Ладинского многие критики с удивлением отметили, насколько выигрывают его стихи, будучи собраны вместе. Константин Мочульский писал: «Только теперь, когда стихотворения его объединены в книге, мы понимаем законченность и цельность его поэзии» [10] . Ему вторил Владимир Варшавский: «Соединенные вместе эти нарядные и очаровательные стихи приобрели какое-то новое, более глубокое, высшее и в то же время более человечески-реальное бытие [11] . Г.П. Струве, и после воины, 28 января 1954 г. писал В.Ф. Маркову о Ладинском: «Он теряет вне целых циклов и даже целой книги (он очень целен) <…>

Я его всегда считал и считаю одним из лучших парижских поэтов, с необщим выражением лица» [12] .

Редакторы «Современных записок» считались с Ладинским уже в начале тридцатых, когда писателей младшего поколения в журнале печатали очень редко. Ладинский, судя по всему, входил в число авторов, которых публиковали в журнале независимо от отношения к их творчеству. 23 февраля 1932 г. М.О. Цетлин писал М.В. Вишняку: «С Ладинским я, на редкость, не могу решиться. Мне поэма мало нравится, но она может прочесться с интересом. Но размеры, размеры! Чем больше проходит времени, тем более неприятно мне ему отказывать» [13] . Полтора года спустя, 3 сентября 1933 г., Цетлин пишет В.В. Рудневу: «Посылаю 2 стих. Ладинского. Оба мне не нравятся. Но не напечатать — значит обидеть его. Я бы взял первое» [14] .

Едва освоившись в Париже, Ладинский стал проявлять завидную активность. Уже с 1925 г. он постоянный участник вечеров Союза молодых поэтов и писателей (с октября 1926 г. — член правления). Позднее выступал с лекциями, с чтением своих стихов, принимал участие в собраниях и вечерах «Зеленой лампы» и «Кочевья», «Перекрестка» и «Круга», а также деятельности множества менее прославленных кружков, обществ и объединений (Очаг друзей русской культуры в Европе, Объединение русских студентов, Общество русских студентов для изучения и упрочения славянской культуры, Союз деятелей русского искусства, Национальная организация русских скаутов, «Арзамас», «Ассамблея» и др.). В 1931 г. становится членом масонской ложи «Северная звезда» [15] . В каждом из томов хроники культурной и общественной жизни русского Парижа [16] Ладинский фигурирует десятки раз.

В качестве корреспондента газеты ездил в Польшу, Чехословакию, Ливан, Палестину, Тунис, Египет, писал путевые очерки, публикуя их в газете, а то и выпуская отдельным изданием [17] . Все это удовлетворяло его только частично.

В 1929 г. в журнале «Иллюстрированная Россия» появляются первые рассказы Ладинского, затем он печатает прозу в «Числах», «Журнале Содружества», «Современных записках» и др., а в середине тридцатых берется за исторические романы, которые вскоре выходят отдельными изданиями: «XV легион» (Париж, 1937), «Голубь над Понтом» (Таллин: Русская книга, 1938). По мнению Глеба Струве, «как и его стихам, им свойственна некоторая декоративная романтичность» [18] . Впрочем, Георгий Иванов и до войны, и после был убежден: «Как бы хорошо Ладинский ни писал прозу, он никогда не победит ею собственных стихов» [19] .

Едва ли не каждый из критиков пытался (и не раз) дать определение поэзии Ладинского в целом, и все они были очень образными: «эфирный мир, светлый и прозрачный» [20] (К.В. Мочульский), «театр, искусный и изящнейший» [21] , «прелестная романтическая сюита» [22] (Г.П. Струве). «Прекрасная Дама Ладинского — маленькая балерина» [23] , считал В.Ф. Ходасевич. Наиболее точным было сочтено определение Г.В. Адамовича: «романтический балет» [24] (это сравнение с удовлетворением процитировал даже такой завзятый его оппонент, как Слоним [25] ). И затем уже почти все пользовались театральными образами: В.В. Вейдле писал о «танцующих размерах» [26] , И.Н. Голенищев-Кутузов — о «бутафорском театре» [27] , Ходасевич — о «живом, пестром, но веселом реквизите его поэзии» [28] , П.М. Пильский — о «картонном мире в балете» [29] .

Положим, не всех критиков восхищала эта особенность стихов Ладинского. Например, у Сергея Нальянча она отнюдь не вызывала энтузиазма: «Поэты говорят о пустяках и не желают (Ладинский, Поплавский) расстаться с коротенькими штаниками и покинуть сусальный мир с гномиками, щелкунчиками, елочками, балериночками, солдатиками и прочей мертвой бутафорией» [30] .

Относиться к этому можно по-разному, однако стремление воплотить в стихах именно такой мир бесспорно, и современный исследователь даже подвел под это обоснование: «С навязчивой ассоциацией “жизни в изгнании” с “театральными подмостками”, на которых разыгрывается представление, почти не зависящее от воли единичного и слабого “я”, оказалось тесно связано творчество Ант. Ладинского» [31] .

Именно этим Ладинский больше всего отличается от своих эмигрантских сверстников, а также метрическим репертуаром.

В автобиографии Берберова приводит забавный эпизод с редактором «Современных записок» В.В. Рудневым: «Однажды, получив какое-то стихотворение от поэта “младшего” поколения, он показал его Ходасевичу и спросил его, что это за размер — какой-то, по мнению Руднева, несерьезный и даже плясовой. Стихотворение было написано трехстопным ямбом. Ходасевич, придя домой, лег носом к стенке и сказал: “Вот от каких людей мы зависим”» [32] .