Тармо не хотел разговаривать. Скрючился, отвернувшись, спиной ко мне.

— Где твоя студия? — спросил я его.

Он назвал адрес, который невозможно было ни повторить, ни, тем более, запомнить. В восточной части кольцевой магистрали. Как я понял, в районе пересечения Тартуского и Нарвского шоссе.

— Заруби на носу, Тармо, друг! — сказал я. — Шаг в сторону и даже прыжок вверх от восторга будут наказываться физическим воздействием. Оплеуху ты получил за несанкционированный телефонный звонок. Следующая зарубка на носу, если понадобится, окажется намного серьезней. Вник?

— Вы законченная свинья, — сказал он, вызывая невольное уважение верностью принципиальным представлениям о человеческой порядочности. — Вы свинья, вы должны это знать. Вы меня бьете. Без видимых причин. Я уступаю животной скотской силе. Ну, что же вам нужно от меня? Ну что? Удовлетворить инстинкт к избиениям? Вы законченная свинья навсегда…

— Аппаратура твоя на ходу? Проявители разлиты по ванночкам?

— Ну?

— Ну — да или ну — нет?

— Да.

— Вот бумажка, напиши адресок печатными буквами, мне тяжело давалось учение… Ты совершенно прав, я не интеллигентный человек. И потом полежи, наберись сил в багажнике, пока я буду рулить. Предстоит работенка. И я тебе за неё заплачу.

— Я не работаю дешево.

Он вывел печатными буквами адрес, испачкав кровью блокнот и сделав липким мой шариковый «Паркер».

— Представь, другие тоже, — сказал я и захлопнул багажник, чувствуя, как поднимается в моих глазах рейтинг бармена после обмена мнениями относительно исключительно рыночного подхода к стоимости наших услуг.

Устраиваясь за рулем, я опробовал рычажок пуска дымовой завесы. До кольцевой перехвата можно ждать где угодно, а где точно, я представления не имел.

Добрались мы, однако, без приключений. Я проверялся каждые два-три километра, меняя направления, останавливаясь и заезжая во дворы.

Логово Тармо располагалось в полуподвале школы, в которой, судя по вывеске, преподавание велось на русском и уходило теперь само по себе в небытие. Спрос на великий и могучий пропал, и верхние этажи отошли в наем частным конторам, а нижнее помещение Тармо прибрал под студию.

В двух просторных залах с узкими окошками под низким потолком тянулись бельевые веревки. Сотни фотопленок, подвешенных на прищепках, раскачивал сквозняк. Залы были смежными, и в конце второго имелись ещё две комнаты: светлая — съемочная и кабинет одновременно, и темная — лаборатория для проявки и печати. В съемочной-кабинете громоздились светильники и треноги с камерами, вдоль стены впритык стояли четыре разнокалиберных дивана. В беспорядке валялись разноцветные подушки, валики и комки постельного белья вперемежку с пучками пластмассовых цветов, пестрыми телефонными аппаратами без проводов и мягкими игрушками. Детский велосипед вверх колесами был приклеен скотчем к накаченному из его насоса, стоявшего здесь же, бутафорскому презервативу с надписью «Скажи СПИДу «нет» ради будущего».

В конторе имелась галерея образцов предлагаемой продукции.

На огромной фотографии престарелая римская матрона со скучным лицом отдавалась в позе «опрометчивой собачки» черному рабу, чей лоб и подбородок бороздили морщины, схожие со свисающими складками живота партнерши. Название, выведенное фломастером, оповещало: «Когда Цезарь за Дунаем Момент Истины». Далее заросший седым волосом орангутан давил тушей побледневшую нимфетку. Ее разбросанные в стороны ножонки и ручонки казались лепестками растерзанного цветка. Название: «Возвращение Европе невинности» И тому подобное. И так далее.

— Роскошное искусство, верно? — спросил я парня. — Высокое… Матисс, то есть Ренуар, Ле Корбюзье, Кьеркегор, Лосский и стиль вампир… Новое искусство на службе нового народа! Ван Гог и Мопассан кануна третьего тысячелетия и заката христианской этики… Фальшивых банкнот, случаем, не выпускаете? Я бы приобрел мешочек…

Глаза Тармо округлились и зажмурились, будто я замахнулся.

— Что вы городите? Что вы городите? Какие фальшивые банкноты!

— Тебя задело, а? Да не бойся…

— Давайте материал, — сказал он, от злости ещё больше гнусавя в распухший нос. — Мопассан — это классик литературы, а не живописи!

— Тармо, дружок, ты злишься и ненавидишь меня. Это нехорошо, потому что может сказаться на качестве твоей услуги, а если ты испортишь полкадра, последствия трудно представить. Тебе ведь не хочется лишиться всего того, что есть в этой студии, а? Вдруг сгорит по причине замыкания в электросистеме софитов? Обгорелый скелет не позволит экспертизе определить, насколько ты был пьян, сотворив аварию, да и вообще — принадлежат ли обуглившиеся кости тебе, твоей собачке или твоей модели… А?