– Может, мы тет-а-тет поговорим?
– спросила напряженно Гусева, добывая из сумочки тонкие дамские сигареты.
– Отойдем. Здесь есть…

Подбирая русский синоним корабельному будуару, Вика замешкалась.

– Отхожее место, - подсказал я, добивая вторую картофелину.
– Идем, коли так.

Она привела меня в какой-то матросский кубрик, переделанный под лупанарий. В основном, за счет огромной трехметровой кровати с водяным матрацем, зеркального потолка и матерчатой обивки стен с пурпурным орнаментом.

Когда Гусева села на кровать, застеленную шелковой черной простынкой, матрас под нею заколыхался.

– Я всего лишь секретарь, - сразу объявила мне Виктория, по возможности сокращая свою роль в Казейнике.

– Ростов не держит «всего лишь секретарей».

– Ну, хорошо. Когда у него возникает потребность в женщине, естественно…

– Лжешь, - перебил я Гусеву.
– Ростов до тебя не опустится. Он мужчина со вкусом.

Виктория злобно глянула на меня, отвернулась и прикурила сигаретку.

– Ты просто жалкий импотент, - ответила, выпуская в сторону дым.

– Лжешь. Я был и остался верный поклонник твоих прелестей. Но я вульгарней Бориса Александровича. На меня легче угодить.

Гусева медленно, пуговку за пуговкой, приступила к расстежке длинного кожаного платья с глухим воротом. Пуговок было много. Она откинулась на жидкий матрац. Я с любопытством наблюдал, как платье обнажает ее натуру.

Стриптиз, все-таки.

– Завтра к Ростову меня отведешь, - предупредил я Викторию, когда она медленно раздвинула полные свои ноги, и покинул бордель.

Кают-компания в мое отсутствие умножилась дежурным, судя по черной повязке с желтой буквой «С» на рукаве, офицером Перцем, который только что закончил доклад непосредственному начальству о ЧП в расположении славянской роты. Начальство протирало кулаками выступившие от смеха слезы. Даже Герман ухмылялся.

– Ой, не могу!
– всхлипывал Могила.
– И, значит, Лавр этой сучке при всей честной компании сапогом по яйцам заехал? И крепко заехал?

Перец мял в руках форменный картуз, не понимая, отчего его донесение вызвало такое бурную реакцию за столом. «Удалась Вьюну постановка, - решил я, присев на ящик и доедая картофельный шашлык.
– Реабилитировал себя Лаврентий в глазах уголовника. Хорошо. Теперь Могила отцепится от штык-юнкера».

– Многое пропустили, ваше преосвященство! – альбинос хлопнул меня по плечу.

– Знаю. Герман, тебя Виктория зовет.

– Зачем зовет?

– Платье застегнуть.

– Как хочет, - Глухих надернул майку на проступившее волосатое чрево, и поплелся в соседний отсек.

– Молоток Лаврентий?
– альбинос налил мне в пиалу из чайничка татарской сивухи.
– Мне-то лапшу навешали, типа служка не служка у тебя, а конь со стальными яйцами.

Перец, убедившись, что командование довольно, устроился за столом и приналег на закуски.

– Ты бы, Могила, держал свои столярные инструменты подальше от моего подразделения, - отозвался я мрачно.
– Еще одна такая выходка, я этого голубя от церкви к чертовой матери отлучу.

– Не серчай, кардинал. За баловство накажем. Дюжину пива штык-юнкеру вне очереди, - все еще веселился Могила, когда в трюм зашла виновница его торжества.

– Звали, батюшка?

– Подойди.

Вьюн подошла к столу, волоча за собою мокрый шлейф дождевика, стянула с головы капюшон, и во взгляде ее прочел я торжество самодеятельности над немецкой системой Бертольда Брехта.

– Дерзко смотришь, послушница. На колени. Глаза долу держать. Что там за история у тебя со штык-юнкером?

Опустилась на колени. Засопела. Зарумянилась. Уставилась в грязные половицы.

– На ночь пятнадцать раз «Отче наш» и «Символ веры». И вериги надеть.

– Уже исполнила, - скромно держала ответ послушница, распахнув слегка ворот плащ-палатки и предъявивши велосипедную цепь на шее.
– Отпусти, батюшка, грех мой.

– Суров ты с ней, - альбинос подтолкнул Вьюну свободный ящик.
– Сядь. Отпустим. Поклюй пока с нами, ворона. Дозволишь, святой отец?

– Преломи, - согласился я великодушно.

Анечка подтянула к себе ближайшую тарелку с картофелем, открытую банку с консервированными сосисками, перекрестилась, пробормотала что-то невнятное, и приступила молча к трапезе. Обед мы доканчивали в уединении. Могила с Перцем ушли свои лабазы инкассировать.

– Лавочка ночью вырвется. Сказал, морзянкой в дверь постучит. Один длинный, два коротких.

– Ты ешь, ешь.

– Он руки у тебя хочет просить.

– Я женат.

Вьюн выскользнула из-за стола, разыскала где-то камбуз, быстренько вскипятила воду на растопленной Германом плите, и заварила мне зеленый чай вместо сивухи. Вьюн самостоятельно решила, что чай лучше поможет мне собраться с мыслями. И если это случится, я уже точно в будущем не пожелаю сменять ее на татарский самогон.