«…Выполняя Вашу директиву, моей группой предотвращена расправа боевиков движения «Лиловые чалмы» над бывшим диктатором Джамалтара Басмангалеем. После проведения акции двое членов группы, спецагент Скиф и спецагент Дантист, не вышли на связь. Их поиски взял на себя ин-спектор ФАЭТ Чудак»

 Из донесения инспектора ФАЭТ директору Федерального Агентства Эффективных Техноло-гий.

 Гриф секретности: 0000

 «Тела спецагентов Скифа и Дантиста мною обнаружены в числе погибших боевиков движения «Лиловые чалмы» и опознаны. В связи со сложной политической ситуацией в Джамалтаре транспортировать груз 200 в Рос-сию не представляется возможным. Я принял решение кремировать тела на месте»

 - В Джамалтаре, конечно, было весело, - сказал Зинка. – Но и новое задание, уверяю, будет нескучным. Слушай инструктаж…

 Зинка объяснял Дантисту, что тому надлежит сделать. Дантист молча кивал головой, запоминая сказанное, и параллельно планировал свои действия. Новое имя, новая легенда, новая жизнь. Старую жизнь закончить легко: ни определенного места жительства, ни постоянной работы, ни каких либо связей и привязанностей – одно слово – бомж. Единственное что его отличало от представителя этой социальной группы – постоянный доход в виде ренты от ценных бумаг, оставленных ему в наследство «австралийской тетушкой».

 Новое имя ему понравилось: Александр Тихофф (именно так с двумя «Ф» в конце фамилии), магистр медицины из Дюссельдорфа. На фотографии он был в белом кожаном пиджаке, черной рубахе в мелкий белый горошек, шейный темно-малиновый платок придавал его облику некую пижонистость – Дантист уже не помнил когда он фотографировался в таком клоунском на-ряде. Это был не его стиль, его любимый цвет – черный. И кожа, обязательно кожа, но черная. Черный кожаный пиджак, черные кожаные брюки и черная водолазка. При его высокой худощавой фигуре это выглядело эффектно; глист в корсете, шутя, называли его коллеги. Однако в его картотеке было полно всяких разных фотографий…

 Зинка высадил его в центре города, возле входа в метро. Прежде, чем спуститься под землю, Дантист закурил и поглазел по сторонам. Город жил своей обычной жизнью, суетливой и непонятной. Мимо пробегали беспечные и озабоченные, веселые и грустные, окрыленные удачей и сломленные невзгодами, молодые и старые мужчины и женщины. Все они останутся до самой смерти теми, кем родились, а он, Дантист сейчас докурит сигарету и спустится в метро, а выйдет из него другим человеком, человеком с новым прошлым и неясным будущим.

 Рядом с Дантистом стоял уличный музыкант и играл на саксофоне, играл плохо и нудно. Дантист дослушал этюд до конца, достал из бумажника пяти-долларовую купюру и отдал ее музыканту, сказав при этом:

 - В ми-бемоле фальшивишь.
– Щелчком отправил окурок в урну и, спустившись вниз на несколько ступенек, обернулся и добавил: - Да и в фа- диезе тоже.

 Высадив Дантиста, Зинка сразу поехал в аэропорт. В Москве его ждал Чудак и огромная куча нерешенных вопросов. Еще даже не до конца была проработана его личная легенда. Вояж по городам, где проводили «отпуск» его боевые друзья, а теперь еще и подчиненные, оторвал Зиновия от московских дел на целую неделю. Нужно было не просто встретиться с каждым из них, но еще и проверить на предмет возможной перевербовки. Зинка верил Скифу и Дантисту, как самому себе, но инструкция гласила, что, если агент находится без наблюдения более двух месяцев, он подлежит всесторонней проверке, и далее по тексту… А ведь ребята провели вне конторы не более двух месяцев, а более двух лет.

 Еще не поднявшись в самолет, Зинка по номеру места, написанного на авиабилете шариковой ручкой, понял, что сидеть придется в хвосте. Как выяснилось, это было не так уж и плохо. Прямо перед ним расположилась супружеская чета – задумчивого и угнетенного вида мужчина, молодая худосочная женщина, впрочем, довольно миловидная, но не настолько, чтобы ее глаза не выражали ничего, кроме презрения и огромной претензии ко всем окружающим ее мужчинам и ребенок лет шести с хитрыми маленькими глазка-ми. Этот ребенок оказался отвязным до безобразия, как сказал бы Дантист: бесбашенным. Сразу после посадки он стал канючить, что очень хочет пить и писать. Родители на его просьбы отреагировали странно: мужчина закрыл печальные глаза и сделал вид, что спит, женщина достала книжку в мягкой обложке и погрузилась в чтение, совершенно не реагируя на вопли сына. Малец поныл немного и стал вертеться в кресле, то, забираясь на него с ногами, то, спрыгивая вниз, то, болтая ногами и пиная впереди стоящее кресло. Зинка порадовался, что не ему досталось место впереди малолетнего хулигана и что позади него тоже никто не сидит. Он откинул спинку кресла, насколько ему это позволила задняя переборка, и постарался уснуть. Уснул Зинка моментально, как пресловутый Штирлиц.

 Зинке снился сон из детства.

 Зимний лес был безмолвным и черно-белым. Черные, сырые и тяжелые, стволы сосен, черные родимые пятна берез, все остальное – белое. И, вдруг, в это двуцветное царство сна ворвалось что-то яркое и стремительное. Белка! Пробежав по сугробу (ее невесомое тельце не проваливалось в рыхлый снег), рыжая зверушка проворно вскарабкалась по стволу сосны и устроилась на ветке. В ее лапках появилась, неизвестно откуда взявшаяся, сосновая шишка. Она грызла шишку и косила взгляд на Зинку. Белки в Зинкином детстве были совершенно ручными и не боялись человека. Часто они вели себя даже нагло – забирались на плечо и, жалобно глядя в глаза, попрошайничали. Причем, что попало, они не ели – только орехи, семечки и сухарики. Зинкина белка попрошайкой не была, она сама нашла съедобную шишку (не все шишки съедобны) и теперь последовательно и деловито с ней расправлялась. Зинка подошел поближе. Белка перестала жевать, внимательно посмотрела на приближающегося человека и, размахнувшись, зафинтилила шишку Зинке прямо в лоб.

 Зинка открыл глаза. У его ног лежала, отлетевшая от его лба, конфета чупа-чупс, а поверх спинки кресла на него смотрели, такие же круглые, как у приснившейся белки, но, в отличие от нее, хитрые глаза бесбашенного пацана.

 - Ну, и что будем делать? – строго спросил Зинка.

 - Дядь, отдай конфетку! – Похоже, что совесть ребенка не терзала.

 Зинка поднял с пола конфету, подул на нее, аккуратно и не торопясь, снял фантик и засунул конфету себе в рот. Маленькие глаза пацана еще больше округлились от удивления, он сполз на свое сидение, но через секунду его голова выглянула сбоку. Глаза его по-прежнему были круглые – он не пони-мал, что происходит. Но реветь он не стал. На некоторое время мальчуган за-тих, видимо мучительно пытался осознать всю полноту постигшего его не-счастья. А Зинка, посасывая чупа-чупс, уже не пытался заснуть, возможно, пацан придумает что-нибудь более радикальное, чем метание конфет.