– Вы действительно хотели бы это слышать? – спросил он тихим, безучастным голосом.

Во рту у меня пересохло, и я подумал, не может ли он быть опасен. Я отступил поближе к шнуру, чтобы при необходимости позвонить и вызвать прислугу. Но он понял, что происходит в моей душе, потому что снова рассмеялся и потряс головой.

– Я не собираюсь нападать на вас, сэр. Но вы поймете, почему я курю опиум, почему считаю себя сумасшедшим. Да и кто, кроме сумасшедшего, стал бы утверждать, что летал по небу быстрее самого быстрого океанского лайнера? Кто, если не ненормальный, будет настаивать на том, что в 1973 году от Рождества Христова делал то-то и то-то, удалившись в будущее почти на три четверти столетия?

– А вы считаете, что с вами это действительно происходило? И никто не желает слушать вас. Именно это так вас ожесточило?

– Это? Нет! С какой стати? Мысль о моей собственной глупости – вот что терзает меня. Лучше бы мне быть мертвым, это было бы только справедливо. Вместо этого я жив лишь наполовину и не могу отличить один сон от другого, одну реальность от другой!

Я взял из его руки пустой стакан и налил ему другой.

– Послушайте! – сказал я. – Если вы хотите что-нибудь сделать для меня, то я готов выслушать все, что вы скажете. Большего я не хочу.

– Что я должен сделать для вас?

– Я бы очень хотел, чтобы вы немного поели и постарались какое-то время не притрагиваться к опиуму. По крайней мере, покуда не побываете у врача. Потом я бы очень хотел, чтобы вы доверились моим заботам. Возможно, даже вернулись бы со мной в Англию, когда я отъеду. Вы сделаете это?

– Не исключено, – он пожал плечами. – Но ваше настроение может пройти, предупреждаю вас. У меня никогда не возникало желания говорить с кем-либо о… о воздушных кораблях и всем прочем. Но история, быть может, подлежит переменам…

– Я не могу уследить за ходом ваших мыслей.

– Если бы я рассказал вам то, что знаю, что со мной стряслось… что я пережил… это могло бы внести изменения в историю. Если бы вы согласились записать это и – если получится – опубликовать, когда вернетесь на родину…

– Когда мы отправимся на родину, – сказал я твердо.

Выражение его лица изменилось и стало мрачным, как будто в его решении таилось некое важное значение, непостижимое для меня.

Принесли обед, и он поел немного холодной курицы и салата. Трапеза, очевидно, пошла ему на пользу, ибо его высказывания становились все яснее и понятнее.

– Я попробую начать издалека, – сказал он, – и рассказывать последовательно до самого конца, не уклоняясь от того, как все это происходило в действительности.

При мне был блокнот и несколько карандашей. В начале своей карьеры я пробовал силы на поприще парламентского репортера, и познания в стенографии весьма пригодились мне во время рассказа Бастэйбла.

В продолжение последующих трех дней он рассказывал мне свою историю; за все это время мы почти не покидали комнаты и вовсе не спали. Бастэйбл поддерживал силы таблетками – он поклялся мне, что они не имеют ничего общего с опиумом; лично же мне не требовалось иного стимулирующего средства, кроме как самой истории Бастэйбла. По мере того, как повествование разворачивалось, атмосфера в комнате отеля становилась все более неправдоподобной. Поначалу я считал, что внимаю фантастическим грезам безумца, но под конец я уже не имел ни малейших сомнений в том, что слышал истинную правду – или, по крайней мере, одну из правд. Ваше право считать нижеизложенное вымыслом или реальностью. Бастэйбл уверял, что все это не выдумки, и я глубоко убежден в том, что он прав.

Не знаю, случалось ли вам когда-нибудь бывать в северо-восточной Индии (так начал Бастэйбл свой рассказ), но если да, то вы поймете, что я имею в виду, когда говорю, что встречаются там древние миры, неимоверно богатые традициями. Там, где сходятся Индия, Непал, Тибет и Бутан, примерно в двухстах милях к северу от Дарджилинга, [1] находится Кумбалари – государство, полагающее себя древнее самого времени. Это «теократия», как они ее называют, – всеохватная власть жрецов, там все отравлено духом мрачных суеверий и еще более мрачных мифов и легенд; там почитают всех богов и всех демонов, чтобы уж наверняка не ошибиться, выбирая себе покровителя. Люди там жестоки, невежественны, заносчивы – исполненные высокомерия, взирают они на все другие расы сверху вниз. Их не слишком беспокоило присутствие британцев поблизости от их горной страны. В течение двух последних столетий мы пару раз имели столкновения с ними, однако никогда ничего серьезного. По счастью, они никогда не выходили далеко за пределы границ своего государства, а население находилось в полном подчинении у своих варварских жрецов.

При таких-то обстоятельствах один их религиозный вождь принимается вдруг вещать, что поведет их на священную войну против бриттов и против народов, находящихся под британским протекторатом; он убеждает их в том, что английские пули не могут причинить им никакого вреда и так далее; это продолжалось, покуда нам не пришлось преподать им небольшой урок. Среди наших военных кумбалари не считались серьезной опасностью, и это, без сомнения, и послужило причиной тому, что возглавить экспедицию поручили именно мне. Мы должны были выступить в Гималаи. Это было в 1902 году.

Впервые доводилось мне командовать таким большим количеством людей, и я воспринял эту ответственность со всей серьезностью. У меня был эскадрон, состоящий из ста пятидесяти индийских кавалеристов знаменитого пенджабского уланского и две сотни гордых, преданных сипаев [2] 9-го гуркхского [3] пехотного полка. Я чрезвычайно гордился своей армией. У меня было чувство, что я мог бы завоевать всю Бенгалию, буде таковое потребуется. Разумеется, я был единственным белым офицером, однако с готовностью признавал за командирами из местных куда больший опыт и потому всегда, когда это только было возможно, следовал их советам.