Теперь нас двое.

Аборигены опять дали пятиминутную передышку. Воспользовавшись возможностью, провожу ревизию боеприпасов.

Огорченно присвистываю.

Все еще хуже, чем я думал. Полтора магазина для карабина и полупустая обойма пистолета. Его я использовал при отражении предыдущей волны, когда это стадо безумцев подобралось почти вплотную. Теперь под моим карнизом холмик тел – кровавое напоминание о последней атаке. Некоторые трупы лежат всего в нескольких метрах от меня.

Небольшая пауза перед очередной атакой дает возможность подумать, заглянуть в себя. Мне никогда и в голову не приходило, что мы в состоянии стать мясниками. Бесстрастными мясниками на человеческой бойне. Ни грамма сожаления, ни при звуке выстрела, ни при взгляде на лежащий на камнях труп. Первоначальная эйфория повелителя жизни и смерти прошла, уступив место холодному равнодушию. Я смотрю на врагов как на игрушечных солдатиков, в которых в детстве стрелял из пистолета стрелой с присоской на конце. Солдатики точно так же падали на пушистый ковер, когда мне удавалось в них попасть… Все как бы понарошку. Вот только в детских баталиях я всегда побеждал. Сейчас же шансов благополучного исхода становится все меньше и меньше.

Еще пара таких передряг и я точно стану закоренелым пессимистом.

В дальнем бою мой карабин оказался незаменим. Он не оставлял никаких шансов пращникам удерживая их на безопасном расстоянии. Я погладил верное оружие. У меня, похоже, мания – обращаться с понравившимися предметами как с живыми существами. Раньше был мотоцикл, теперь вот карабин. Я с тоской подумал о скучающем мотоцикле. Потом мысль сама собой перешла к Вике. Да, о такой, именно о такой девушке я всегда мечтал. Если проанализировать все мои грезы в этой области, то выходит, что она чуть ли не мой идеал. Красивая, умная, женственная, но в то же время с этаким стальным, несгибаемым стерженьком внутри. Сейчас, лежа в окружении десятков трупов и потеряв одного из друзей, я как никогда доселе чувствую необходимость ее присутствия в моей жизни. Вспомнился прощальный поцелуй… Ее нежные рыжие локоны щекочущие мое лицо… Стройная фигурка прильнувшая в момент расставания…

– Вить… Как успехи? – булькает и хрипит рация. Похоже, удар камнем не прошел для нее даром.

– Какие тут могут быть успехи. Сплошная смерть вокруг! Ненавижу! – цежу сквозь зубы. – Видел как Артем… – комок в горле не дает договорить.

– Не видел. Слышал, – хрипит в ушах грустный голос. – Жаль!

Да жаль. Это я Артема втянул в эту сумасшедшую авантюру. Это на моей совести лежит его гибель.

– Мы все равно ему ничем бы не смогли помочь, – зачем-то оправдываюсь перед Шуриком.

– А у тебя все нормально, а то голос у тебя какой-то непонятный? – заботливо интересуется друг.

– Со мной да, а вот рация, кажется, на пути в свой электронный рай. Какой-то снайпер меня очень удачно в шлем камнем влупил, аж чертики перед глазами запрыгали. В результате оказалось, что моя голова значительно более надежный прибор, чем электроника чужаков.

– Хорошо, что не наоборот.

– Полностью согласен с предыдущим оратором, – неожиданно для себя растягиваюсь в улыбке. То, что Шурик все еще сохранил способность шутить, внушает определенную надежду. Надо и себя брать в руки, а то раскис как баба. – Шурик, как с патронами?

– Никак. Втыкаю последний рожок.

– А пистолет?

– Уже пусто. В калаше гильза заклинила. Не было времени вытаскивать. Пришлось пистолет доставать. Еле отстрелялся… Думал массой задавят.

Голос друга полон энтузиазма. Кажется, что он немного пьян. Неужели способность отбирать жизнь, быть вершителем чужих судеб поначалу так опьяняет человека? К счастью я этого уже не чувствую. Меня тошнит от этих замерших в нелепых позах тел, от вездесущей крови, от жалобных стонов раненых…

Голова, ушибленная камнем, тупо ноет и немного кружиться.

Ненавижу убивать! Это только по телевизору интересно смотреть… Нажал один мужик на курок а другой хлоп на землю и замер в красивой позе и аккуратненькая такая струйка крови на белоснежной рубашечке. Искусство, м-мать его! Здесь все не так. Никакого тебе грима, сплошной реализм, со всеми его прелестями. Здесь, прямо под скальным карнизом, на котором я лежу, валяется старая женщина с развороченным животом, а ее кишки, вывернутые наружу разрывной пулей, аккуратно разложены на плоском камне как… как на тарелке… И запах… Сладкий, приторный запах крови… Была бы возможность я бы вообще не дышал… и не смотрел… и не стрелял. Но я не могу позволить себе такую роскошь, если конечно все еще хочу жить.

Момент истины – последняя атака, все ближе и ближе.

Закуриваю, пытаясь табачным дымом разогнать роящиеся мысли.

В поле зрения появляется абориген с пращей. Даю ему размахнуться и только после этого простреливаю грудь. В момент, когда боек ударяет по капсюлю патрона, я закрываю глаза, чтобы не видеть очередной кровавый шедевр созданный оружием на сером каменном холсте.

Ущелье завалено телами. Некоторые еще дергаются. Метрах в двадцати за обломком скалы, иссеченном осколками гранаты, кто-то захлебываясь кричит страшным голосом. Через минуту крик переходи в хрип и утихает насовсем.

На всякий случай еще раз перетряхиваю ранец в поисках несуществующих боеприпасов. Высыпаю содержимое на скалу. Консервы, упаковки пищевого рациона, шоколад, сигареты. А это что? Последней выпадает знакомая желтая коробочка.

– Шурик! – ору я во весь голос, забыв о рации – Мы спасены! – Я готов пуститься в пляс от радости на своем узком карнизе.

– Ну что там у тебя? – скептически интересуется Шурик. – Гранатомет в ранце нашел? Эх, думал я прихватить…

– Лучше! Лучше! – перебиваю его. – Помнишь, Вика в тире показывала их оружие?