— Нету.

Он какое-то время сверлил меня покрасневшими глазками.

— А водка есть?

Я мотнул головой.

— А что у тебя вообще есть?

У меня во рту была салака, я не смог ответить, как положено, и повернулся к нему спиной.

— Пустое место, тьфу! а ставит себя, чертов перечник!..

Красноглазый остался у киоска со своим нелестным убеждением, я же поехал дальше, я даже не обиделся. Так как был далеко не пустое место. У меня в сумке — большой домашний хлеб и банка угря, одна рыба во рту и две штуки в кармане. А мысли мои все чаще возвращались к Элине.

Я верил, что она придет. Три месяца назад мы случайно встретились, удивительно, кажется, оба смутились. Я сказал:

— Сто лет не виделись.

Она с ходу поправила меня:

— Не сто, а пятнадцать с половиной.

— Как живешь? Или как жила?

— Тебя это действительно интересует?

— Естественно.

— Пятнадцать с половиной лет не интересовало и вдруг интересует?

— Не было возможности спросить.

— Конечно. Двадцатый век. Электричество и телефон не изобретены.

В ее глазах зажглась циничная искорка, такая же жгучая, как и когда-то.

— Пойдем выпьем кофе.

— Нет, — сказала она резко.

— Извини. Я подумал, что мы могли бы поговорить. О жизни и…

— Я знаю твою жизнь. Ты стал довольно хорошим писателем. А сегодня небрит и рубашка на тебе третий день.

— Пожалуй, право… извини.

— Жена не заботится о тебе.

— У всех много работы.

— Если бы любила, то заботилась бы.

Она сказала это с такой стремительной злостью, что я стал вдруг беспомощным и ранимым, я должен был защищаться. И поэтому сказал:

— Если хочешь знать, у меня и нет сейчас жены!

Я сразу же понял, что это было для нее неожиданностью. Она попыталась скрыть это, сделала равнодушное лицо и перевела разговор на другое:

— Когда-то у тебя в шкафу висело по крайней мере полдюжины чистых и выглаженных рубашек.

— Эта слабость сохранилась у меня до сих пор. Приходи посмотри… пойдем сразу посмотрим.

— Нет.

Ее решительность была гнетущей по форме. Но я помнил ее манеру неразделимо соединять жизнь и игру, я уловил тон, который больше не был ни унизительным, ни ужасным для меня. Ее надо было атаковать встречно. Я спросил:

— Как тебя теперь зовут?

— Все так же, как и прежде. Лийна.

Да. Ее никогда не звали Элиной. Так было только в паспорте.

Я спросил:

— Есть у тебя другие имена?

— Естественно. Почему же нет?

Она назвала свою новую фамилию. Я протянул ей свою визитную карточку: «Благодарен за всякое внимание». Вот тогда-то и прозвучал неожиданный ответ:

— Приду проведать тебя десятого августа в шесть часов вечера. Будь дома!

В тот раз это значило точно сто дней ожидания. Я надеялся, что она за это время даст о себе знать, позвонит или напишет. Но нет. Нет. И это было на нее похоже. У нее был гордый характер. Когда я однажды предпочел ей Сийри, она резко ушла из моей жизни, не оглядываясь. Такой уход невозможно было забыть. Я очень долго чувствовал себя проигравшим.

Угри в банке растаяли. Это была плохая новость. Угри лежали в сумке рядом с теплым домашним хлебом, они и должны были растаять. Я быстро переложил рыбу в холодильник, чтобы она успела застыть. Угри обязательно должны быть на столе, угри должны были смягчить — смягчить? — что смягчить? Возможно, это было не то слово, как писатель я должен был найти более точное слово. Но теперь я уже смирился с мыслью, что если Лийна придет, то на столе между нами будет банка угрей как утешение. Я настежь распахнул окна во всех комнатах. Заглянул в шкаф, пересчитал рубашки. Их было достаточно, все чистые и выглаженные. Оставил дверь шкафа приоткрытой, чтоб видно было.

Моя новая квартира была в доме-башне на пятнадцатом этаже. Я все еще не привык к обзору с верхотуры. Из восточных окон я видел бесконечные крыши и далекие башни большого города, на севере голубела вода. Эта вода — Финский залив — была в нескольких километрах, шум августовского моря не достигал сюда. Целый город жил не слыша шума моря.

До шести еще оставалось время, я разрезал деревенский хлеб, поставил на стол бутылку вина, рядом чашки для кофе. Вскипятил воду, приготовил полный термос крепкого кофе. И все еще не было шести. Спустился на лифте вниз, взял почту из почтового ящика. Удивился, что мне два письма. Я даже вздрогнул, так как в голове промелькнула мысль: Лийна сообщает, что не придет. Рассмотрел штемпели на конвертах. Одно письмо из Тарту, второе из Таллинна. Но почерка Лийны не было ни на одном из конвертов. Я помнил ее почерк, с очень четкими буквами, с едва заметным обратным наклоном. Разрезал конверты.

В тартуском письме прочитал:

«Уважаемый писатель! Вас беспокоит незнакомый Вам студент-филолог из университета. Из Вашего выступления по телевизору я узнал, что Вы пишете произведение под названием «Салачья книга». Так как тема моей дипломной работы — народные названия рыб в рыбацких деревнях и в рыбачьей среде, осмелюсь сообщить Вам, какие названия салаки я смог до этого времени выяснить: серый нос, серебряная стрела, рыба, саланчик, сильк, сырулане, белая рыба, живот-напильник, носок, трепещущая рыба, собачья петрушка, листовая рыба, листопадная рыба, маарьяская салака, салака цветущей ржи, папортниковая салака, летний саланчик, зимняя рыба, плотная салака, метательная салака, глинтовая рыба, носатый мальчик, теневая салака, пиковый салачник. Менее используемые еще следующие наименования: салака средиземельная, лакей с белым брюхом»…