Земля закипела, точно вода в котелке, и из возникше­го фонтанчика камешков, насекомых и червяков появился кованый сундучок примерно фута в полтора длиной. Про­тянув руку, Эрагон взял сундучок и освободил его от закля­тия. Земля тут же перестала шевелиться и успокоилась.

Эрагон поставил сундучок на успокоившуюся землю и прошептал: «Ладрин (откройся)!», а потом махнул рукой возле замка, в котором даже скважины для ключа не было. Замок, щелкнув, открылся.

Слабое золотистое сияние разлилось по палатке, когда Эрагон приподнял крышку сундучка.

Там, надежно укрепленное в гнезде с бархатной под­ложкой, покоилось сердце сердец Глаэдра, его Элдунари. Крупный, похожий на самоцвет камень мрачновато побле­скивал, точно угасающий уголек. Эрагон бережно взял Эл­дунари обеими руками, его острые неправильной формы грани были теплыми на ощупь. Он заглянул в глубины кам­ня и увидел там целую вселенную крошечных звездочек, которые быстро вращались. Но движение их стало замед­ляться, да и самих звездочек, похоже, стало значительно меньше, чем в тот раз, когда Эрагон впервые взял Элдунари в руки это было еще в Эллесмере, когда Глаэдр исторг его из своего тела и доверил заботам Эрагона и Сапфиры.

Как и всегда, это зрелище завораживало. Эрагон мог бы, наверное, целый день следить за постоянно менявшим­ся рисунком крошечных звезд.

«Мы должны попытаться еще раз», — мысленно сказала ему Сапфира, и он был с нею согласен.

Они вместе направили свою мысленную энергию к этим далеким огням, К безбрежному морю звезд, вопло­щавшему сознание Глаэдра, его разум и душу. Они словно летели сквозь холод и мрак, затем — сквозь жар и отчая­ние, а затем — сквозь равнодушие, столь всеобъемлющее, что оно, казалось, иссушает их души, парализует волю, не позволяет действовать, заставляя остановиться и плакать.

«Глаэдр… Элда!…» — звали они снова и снова, но ответа не получали, и окутывавшее их равнодушие становилось все сильнее.

Наконец они вынырнули из глубин души старого дра­кона, не в силах более противостоять сокрушительной мощи его горя и его нынешнего жалкого состояния.

Придя в себя, Эрагон услышал, что кто-то стучит по шесту у входа в его палатку, затем раздался голос Арьи:

— Эрагон, можно мне войти?

— Конечно! — Он вздрогнул, протирая глаза.

Сумрачный серый свет, исходивший от покрытого ту­чами неба, мелькнул у него перед глазами, когда Арья при­подняла полог палатки. И острая боль внезапно пронзила душу Эрагона, ибо прямо перед ним оказались ее глаза — ярко-зеленые, раскосые, совершенно невыносимые!

— Ну что, есть какие-то перемены? — спросила Арья и опустилась рядом с ним на колени. Доспехи она сня­ла, и на ней была та же черная кожаная рубаха, штаны и мягкие сапожки, как и в тот день, когда он спас ее из тюрьмы в Гилиде. Только что вымытые волосы ее еще не успели толком высохнуть и спускались по спине длинны­ми тяжелыми прядями. Как и всегда, ее окутывал аромат раздавленных сосновых игл, и Эрагону вдруг пришло в го­лову, что она, наверное, пользуется специальным заклина­нием, чтобы вызывать этот аромат. А может, это ее есте­ственный запах? Ему хотелось спросить ее об этом, но он не осмеливался.

На заданный ею вопрос он лишь молча покачал голо­вой, и она, указав на Элдунари Глаэдра, спросила:

— Можно мне?

Эрагон подвинулся, пропуская ее:

— Пожалуйста.

Арья взяла Элдунари в ладони и закрыла глаза. Пока она сидела с закрытыми глазами, у Эрагона была возмож­ность, не скрываясь, смотреть на нее так пристально, что в иное время это показалось бы оскорбительным. С его точки зрения, Арья во всех отношениях была воплощени­ем красоты, хотя он, конечно, отдавал себе отчет в том, что кому-то ее нос может показаться слишком длинным, а лицо — угловатым, уши — чересчур заостренными, а пле­чи и руки — избыточно мускулистыми.

Арья вдруг резко затаила дыхание, словно безмолвно охнула, быстро убрала руки от Элдунари, словно обжег­шись, и опустила голову. Эрагон заметил, что подбородок ее едва заметно дрожит.

— Это самое несчастное существо, какое мне доводи­лось встречать в жизни! — вырвалось у нее. — Мне бы так хотелось ему помочь! Не думаю, что он сам сумеет оты­скать выход из той тьмы, что окружает его душу.

— Ты думаешь… — Эрагон колебался, не желая озвучи­вать собственные подозрения, потом все же договорил: — Ты думаешь, он может сойти с ума?

— Возможно, уже сошел. А если нет, то балансирует на самом краешке безумия.

Глубокая печаль охватила Эрагона; они оба не сводили глаз с золотистого камня.

Когда же наконец он сумел взять себя в руки, то спросил:

— Где сейчас Даутхдаэрт?

— Копье спрятано в моей палатке точно так же, как ты прячешь Элдунари Глаэдра. Если хочешь, я могу принести его сюда. Или же буду прятать его до тех пор, пока оно тебе не понадобится.

— Оставь его там. Я же не могу постоянно носить его при себе — так, чего доброго, еще Гальбаторикс о его суще­ствовании узнает. И потом, глупо хранить такие сокрови­ща в одном месте.