– Ну что, заработало? Теперь можешь незаметно участок отключить? – все еще почему-то шептал моррон, хоть чужих ушей уже можно было не опасаться.

– Совсем незаметно, нет, не могу! Отсюда разрыв единой цепи и обвод по резервному контуру заметен будет, – принялся вдаваться в чрезмерные подробности докучливый ученый, но спутника они вовсе не интересовали.

– Отсюда не страшно! – заверил Анри. – Ну, давай отрубай бесову механизму!

– Вот эти кнопки… – указал вампир на тройку зеленых кнопок, находившихся в правой части пульта и обозначенных номерами «23», «24» и «25», – как раз и отвечают за проход между бывшим махаканским подземельем и…

Договорить Сонтерий не успел, как, впрочем, и нажать на кнопки. Внезапно обрушившийся на его затылок удар мгновенно отключил сознание. Когда же вампир очнулся, то пульт управления по-прежнему работал в обычном режиме, искомые кнопки были буквально вдавлены в приборную доску, да так основательно, что даже при помощи кинжала их не удалось бы вернуть в исходное положение. У него же в левой руке была зажата скомканная записка:

« Свою часть дела ты сделал! Сиди здесь, не высовывайся! К тебе никто не сунется. Когда все закончится, заберу! Не скучай, можешь прибраться, я тут слегка насорил…»

Подписи не было, но Сонтерию и без нее было понятно, кто накорябал послание неровным, корявым почерком. Фламмер ушел, бросив напарника, с одной стороны, в безопасности, а с другой – в полнейшем одиночестве и среди множества трупов. Первым делом покинутого вампира одолел страх, что его вскоре здесь застанут пришедшие на смену рабочие, но стоило ему лишь бросить взгляд туда, где еще недавно находился коврик-телепортер, опасения тут же развеялись. Единственный вход и он же выход в цех был разрушен все-таки позаботившимся о его безопасности морроном. На месте частично сожженного, частично расплавленного коврика валялся перевернутый котел с медленно остывающей смолою. В любознательной голове ученого мужа тут же возникло два весьма насущных вопроса: « Как моррон умудрился переместиться сам, а затем уже разрушить за собой устройство?» и « Как собирался Анри вернуться за ним, ведь иного пути в цех не было?»

Боль физическая ничто по сравнению с мучениями от осознания проигрыша. Хотя нет, « проигрыш» вовсе не то слово, которым можно было бы описать глубину отчаяния моррона, лежащего поломанной спиной на камнях и неспособного не только приподняться, но даже пошевелить кончиками онемевших пальцев. Проиграть можно партию в карты или приятельский спор, но по отношению к действительно важным вещам это легкомысленное, несущее в себе пренебрежение слово неуместно. Аламез считал, что насколько трагичными ни казались бы события, но их всегда стоило называть собственными именами, а не находить им эвфемистические замены, сглаживающие накал страстей и во многом скрывающие печальную суть произошедшего. Войны, задания и жизни не проигрываются, в них терпится сокрушительное поражение! Для значительных дел и свершений нужно подбирать только соответствующе серьезные слова. Легкомыслие может позволить себе лишь победитель, удел же побежденного совсем иной.

Дарк лежал, скрежеща зубами от нарастающей в теле боли, и лишь смотрел, как к нему медленно и торжественно приближается ненавистный победитель, отравляя последние секунды его жизни пакостной, бесноватой ухмылкой на когда-то дорогом его сердцу веснушчатом лице. Моррон даже ни разу не приложил усилий подняться, понимая тщетность попыток опереться на поломанные в локтях да запястьях руки и устоять на целых, но непослушных ногах. Полет на большой скорости всегда грозит серьезными последствиями в момент приземления, не стал исключением и этот случай. Сильный удар спиною об острые камни перебил моррону хребет сразу в двух местах: чуть ниже и выше поясницы. Если бы ему каким-то чудом и удалось приподняться, то сесть бы он уж точно не смог. Дарку оставалось лишь лежать… лежать и надеяться, что преисполненный злорадством бывший друг и гнусный притворщик добьет его сразу, без усугубления мучений новыми ранами и без мерзких издевательств.

К счастью, Марк решил не растягивать удовольствия и быстро прикончить моррона. Видимо, он действительно питал к Аламезу дружеские чувства и не хотел причинять ему лишних мучений, как физических, так и душевных, а быть может, просто торопился и не желал ставить под угрозу срыва другие важные поручения герцога. Едва приблизившись и склонившись над поверженным врагом, воин клана Мартел занес твердую, словно камень, руку для последнего удара и, убрав на миг ухмылку, произнес всего одно слово: « Прощай!»; слово, которое должно было положить конец жизни Дарка, но почему-то возымело обратный эффект.

Едва крепко сжатый кулак Марка достиг высшей точки подъема, а затем молниеносно устремился вниз, намереваясь пробить насквозь учащенно вздымавшуюся грудь Аламеза, как произошло невозможное. Жертва почувствовала, что чьи-то невидимые руки крепко вцепились ей в ключицы и резким рывком потянули назад, выволакивая из-под смертельного удара. Обагренные кровью камни, на которых неподвижно лежало безвольное тело, должны были причинить моррону жуткую боль, но, как ни странно, не причинили. Дарк в этот миг вообще перестал что-либо ощущать и даже слышать, из всех органов чувств в строюосталось лишь зрение, да и то картинка перед глазами стала какой-то нечеткой, расплывчатой, мутной и частично потеряла цвет.

Теряясь в догадках, не в силах понять, что происходит, моррон с изумлением наблюдал, как рука врага вонзилась вместо его груди в каменную твердь и как уже в следующий миг Марк беззвучно взвыл от боли и, резко отпрянув назад, ухватился здоровою рукою за покрывшийся, словно камень, трещинами кулак. Впрочем, мучения победителя продлились недолго; за пару-тройку секунд Марк сумел унять боль, а разрывы плоти, идущие аж до запястья, сами собой затянулись. Едва это произошло, как преисполненный яростью враг повторил попытку убийства, но не смог даже приблизиться к обездвиженной жертве. На его пути как будто выросла невидимая и невероятно крепкая стена, которую Марк не смог пробить даже своими могучими и прочными кулаками.