— Пожалуйста. На «ты» я не против. А вот с Кашкиным… Послушай, на кой нам с ним путаться. Учуди он что, у нас с тобой головы полетят, и за дело. К чему нам эта небесная механика?

— Слушай, Геннадий. — Батурин подошел к нему, положил руку на плечо и тихо сказал: — Завтра мне необходимо выбраться отсюда, дел теперь полно. А ты здесь возьми на себя Кашкина. Знакомство совершенно уникальное. Давай серьезно: мы с тобой за ночь должны выработать детальнейший план, а если Москва что — вали на меня. Сам свяжусь и доложу. Итак, решено.

— Идем, поужинаем. — Машинский прошелся, нагибая голову, три шага к окну, три к двери.

— Перестань страдать, — засмеялся Батурин. — Посмотришь, мы его надежно пристегнем. Давай пошли, или ты про ужин так, от растерянности? Ты что?

Машинский, опять взяв полотенце, озабоченно поджимая губы, выдавил еще одно стекло, подобрал осколки в ту же газету и отнес в стоящее за дверью ведро.

— Теперь совсем порядок. — Он стряхнул, расправил полотенце и повесил его на спинку кровати. — Ужинать, ужинать! Об ужине говорить несерьезно — недопустимое кощунство! — сказал он так, чтобы слышно было в столовой, где уже стучала приборами теща.

Товарным составом, в котором было несколько вагонов с мукой, Батурину удалось добраться чуть ли не до самого Ржанска. Сутки он просидел в душном закрытом вагоне, от движения стояла тонкая мучная пыль, и он вначале долго чихал. Подъезжая к Ржанску, он выбрался на крышу, затем на буфера и, выбрав время, когда поезд замедлил ход перед мостом через Ржанку, мягко скатился под насыпь.

На рассвете он добрался до Угорского хуторка из трех изб; старик рыбак Евсей (в хуторке во всех трех избах жили одни Платоновы, и, очевидно, поэтому всех, молодых и старых, звали только по именам и прозвищам) вышел к Батурину во двор.

— A-а, опять трофимовский, — узнал его старик Евсей, близко присматриваясь и дыша прямо в лицо прогорклостью старого самосада. — Слетаетесь, голубки. Как же вы, горе-вояки, немца прокараулили?

— Подожди, батя, значит действительно так плохо?

— Плохо… Когда б только плохо. Как слепых кутят передушил немец, говорят, и вырвалось два десятка или три.

— Батя, лодка есть? Хоть какая-нибудь?

— Лодка, может, и есть, а куда ты на ней отчалишь? На том месте ты, милок, никого не отыщешь. Теперь тебе проводника надо ждать, поживешь у меня, рыбку половим бредешком. Днями должен оттуда человек быть, он вчерась пятерых ваших увел. А ты на потолок не полезешь соснуть? Рань-то, бабка харчу наварит, я тебя покличу.

Батурину лаз на чердак был знаком, и он, попросив деда Евсея разбудить часов через шесть, залез наверх по скрипучей лесенке, лег на пыльное, прошлогоднее сено и, прислушиваясь к тихому гомону Ржаны, быстро заснул; дед Евсей пожалел будить его в обед и, покрутившись вокруг лаза, сказал своей старухе:

— Оно, с какой стороны разуметь. К случаю сон любой пищи первейше.

— Ась, — переспросила старуха, выпрастывая маленькое ухо из-под платка, и дед Евсей, забывший о ее глухоте, с досадой помахал рукой:

— Первейше, сказываю. A-а, старая долбня, до всего ей дело.

Погода устоялась, по вечерам ветер опадал и начиналась жаркая, духовитая от поспевших трав затишь, лист на дереве не пошевелится, рыба не всплескивает, еще не проснулась, и комара не видно, от сухости пережидает до вечерней прохлады в низких и сырых местах.

Батурин открыл глаза неожиданно: он услышал голос Трофимова. Так, приснилось? Опять?

Кое-где сквозь покоробившуюся дранку пробивался свет, приятный золотистый полумрак стоял на чердаке, темнели пыльные, в паутинах стропила, печная труба, обмазанная красной глиной, особо внушительно выделялась в этом золотистом полумраке; опять послышался голос Трофимова:

— Буди его, буди, Елисей Калистратович. Кто же это еще?

— Чернявый такой из себя, фамилию не упомню. Он у меня раза три всего и промотнулся, глаза у него такие с бесинкой. В разговоре все тебе их под шкуру норовит запустить, в энтот раз и говорить не стал, сразу на потолок.

Дед Евсей, трудно подтаскивая ревматические ноги со ступеньки на ступеньку, влез до дверцы на чердак, распахнул ее и оглянулся:

— Не слышно чегось…

— Давай, батя, назад, не сплю, — отозвался Батурин и, отряхиваясь, пошел к выходу, вытаскивая из волос застрявшие былинки сена.

— Батурин! Вот кого, оказывается, бог послал. Долго же ты пропадал, — Трофимов посторонился: Батурин с половины лестницы спрыгнул, протянул руку и только тут у рубленого забора заметил Глушова, и еще одного, неизвестного, серьезного, в ситцевой рубашке с помятым, засаленным воротником и с автоматом на шее. Он поздоровался молча, не называя себя, и опять присел на корточки у забора. С минуту или больше молчали, только шаркал больными ногами дед Евсей, перенося с одного угла в другой кучу слежавшейся, прошлогодней соломы, и Батурин вслушивался в эти медленные, отчетливые звуки.