— Брат поставил, бережет он меня так.

Двухкомнатная квартира была обставлена со вкусом; в обстановке, как и в Ксении, чувствовалась модерновая спортивность. Этакое сочетание серебристого металла и серо-белого пластика, выгнутого в услужливых формах. Особенно удивил Дениса торшер в виде нагромождения полых трубок, похожих на часть классического органа, верхушку которого венчала небольшая копия роденовского мыслителя. Правда головой мыслителя служила матовая лампа с едва заметной надписью «General Electric's».

— Безвкусица, — уловила удивленный взгляд Баталова девушка. — Подарили почитатели карате-до.

— Ты именно этим занимаешься? — спросил Денис.

— Да не только. Всем до кучи.

— И на это можно жить?

— За участие в солидных соревнованиях и платных боях бойцы имеют немало...

Денис поморщился точно так же, как несколько минут назад на злополучной скамейке перед подъездом.

— Вот только не надо о том, что не женское дело!

— Я бы, если и подумал, то не сказал.

— То-то! Иди, умойся, в ванной найдешь и одежную щетку, а я пока поставлю чайник. Ты какой любишь — черный или зеленый?

— Тот, который нравится тебе...

— Тогда зеленый, «японский завтрак»...

В ванной Денис не только смывал кровь с лица и чистил плащ, но и пытался хоть как-то осмыслить происходящее. Шестым, седьмым или каким-то еще чувством он уже давно определил, что в его жизни происходит нечто, которое способно изменить ее относительно всех существующих и предполагаемых координат. И чем больше он осознавал и накапливал разницу между собой и этой немного странной, ультраспортивной девушкой, тем больше ему хотелось быть рядом с ней. Причем желание это выражалось не только эротическими устремлениями, и даже не столько ими, а каким-то трансцендентным, а то и эсхатологическим пониманием того, что Ксения представляет собой свершившийся во времени и пространстве образ — предмет его долгих и безуспешных исканий. Она являлась материализовавшимся сборником лучшей баталовской лирики. Обретение данного образа во плоти походило на творческое озарение, а чем-то — на награду Пигмалиона за любовь к мрамору. Или гипсу? Это уже было неважно, ибо, выходя из ванной, Баталов нес в себе безумное с точки зрения обывательского сознания, выстраданное только интуицией решение. Похоже, что Ксения это заметила и, усаживая его на кресло близ журнального столика, где по правилам классического натюрморта красовался чайный сервиз и ваза с крекером, настороженно спросила:

— Ты не собираешься объясняться мне в любви сейчас?

И эта контрартподготовка за минуту до его наступления окончательно убедила Дениса в правильности выбранного им пути. Пришлось только поменять стратегию, и, отбросив авангард и резервы, бросить к очаровательным ногам «противника» главные силы:

— Выходи за меня замуж, — тихо, но очень твердо сказал разбитыми губами Баталов, и опустил глаза.

Ксения посмотрела на него проницательно, и он ответил пронзительно честным взглядом, отчего она смутилась.

— Ты это серьезно? Может, ты действительно не в себе? — куда-то исчезла ее боевая запальчивость. Девушка поняла, что Баталов не шутит.

— В нынешнем мире почему-то принято обзывать наивную искренность каким-либо видом сумасшествия, вероятно, это форма самозащиты нашего погрязневшего, поросшего цинизмом мира от проявления светлых порывов, — Денис вздохнул. — Только не говори мне больше, что мы не знаем друг друга, что мы полярно разные люди, не говори всей этой обывательской чепухи, лучше вообще ничего не говори. Я тебе только что отдал свою душу, а ты можешь отмахнуться от нее, она вмиг застынет, упадет на пол и разобьется. Я не утверждаю, что свет для меня на этом кончится, но уже не будет чего-то питающего последнюю, пусть не безоблачную, но все же очень красивую надежду.

— Это философия или поэзия?

— Смотря с какой стороны, по сути или по содержанию, но именно данный вопрос абсолютно неважен и неуместен.

— Денис, я теперь не знаю, как с тобой разговаривать... Боюсь тебя обидеть. Мне, конечно, делали предложения... Даже витиевато, хоть и не поэты, но я никогда не относилась к ним серьезно, я даже заставить себя думать об этом не могла.

— Тут не думать, тут надо чувствовать. Каждой клеточкой. Всей аурой вибрировать.

Теперь Ксения смотрела в пол. Баталов понял, что ответа на главный вопрос не будет. Пробил ли он стену? Больше всего он опасался сейчас какой-нибудь расхожей современной фразы, типа: «ладно, забудем». Повисшее между ними молчание как сквознячок потянулось к входной двери, и Денису хотелось найти хоть какой-то повод не последовать за ним. Но, с другой стороны, иногда важнее вовремя уйти, чем ждать унизительного помилования. Он поднялся с кресла с полным осознанием безнадежности, а, с другой стороны, абсурдности той ситуации, в которой оказался благодаря своим наивно-поэтическим представлениям о суровой действительности. Извинившись, направился к двери. Угловым зрением Денис заметил какой-то едва заметный порыв Ксении — как принудительно остановленный вдох. Видимо, она все же хотела его остановить. Подумалось: «не дожал», и ухмыльнулся такому грубоватому итогу своего общения с прекрасной незнакомкой.

* * *

Прошло две недели. Пустые. Даже без стихов. Не изменилось ничего, кроме погоды. Серые промозглые дожди обрушились на город с такой силой, будто хотели его смыть, но от этих небесных стараний добавлялось грязи и уверенности в несокрушимости бетона и кирпича.

Дней через пять после встречи с прекрасной амазонкой Баталов начал философскую пьянку. Как всякий русский человек он был уверен, что водка — универсальное лекарство от всякой хвори, кроме дури. Он назначил себе трехразовый прием сорокоградусной микстуры три раза в день по двести грамм, но вечернюю дозу в целях расслабления нервной системы часто превышал, отчего возвращался домой, пусть и не пошатываясь, зато с абсолютно бессмысленным взглядом, которым можно целить только в телевизор. А в телевизоре вяло постреливала третья мировая война, или не кончившаяся вторая, или даже первая... А какой-нибудь Познер с плохо скрытой гордыней пытался стоять выше истины, защищая аморфные идеалы демократии, которые почему-то никак не уживались на российской почве. Потом тщедушный человечек по фамилии Галкин пытался найти в России хоть одного умного человека, чтобы сделать его миллионером. Похоже, он не знал, что миллионеру нужен не ум, а наглость, жестокость и разрешение от международного валютного фонда. Но страшнее всех была женщина, похожая на смерть, которая, точно пифия, определяла слабое звено в цепочке гадких людишек в еще одном денежном шоу. Баталову казалось, что лучше всего у нее получилось бы читать смертные приговоры. Веселый вампир Валдис Пельш был по сравнению с ней мальчиком из церковного хора! И как от такого паноптикума не убежать на кухню? Открыть там старый, советский еще, холодильник «Бирюса», чтобы «промыть глаза» рюмкой «столичной» и очнуться уже утром в рюмочной, когда новая горячая волна в желудке пробудит псевдожизненные энергии, способные двигать вашими ногами до следующего приема топлива. Или все же лекарства?

Гадость внутри сравняется с гадостью снаружи, и даже захочется поболтать с любым мало-мальски интеллигентным пьяницей об униженной и преданной России, о глобальных проблемах человечества, о женском упрямстве, о чем угодно, лишь бы «размоченное» одиночество не хлюпало, не топталось на всю пустую голову.

В один из таких дней провидение толкнуло Баталова к афишной тумбе, невесть как уцелевшей со времени густых бровей во главе всепобеждающего социализма. С тумбы пел на него женоподобный Пенкин, целой группой пела Агата Кристи, рычали дрессированные медведи и тигры уже уехавшего цирка, заезжий целитель кодировал от всех напастей и программировал счастливое будущее (к такому могли пойти только очумевшие — верившие Чумакам — люди), лекторы всемирного храма науки обещали за два часа объяснить смысл жизни... Афишная тумба вдруг показалась Денису вавилонской башней. Она росла в небо цветастыми плакатами и вокруг нее, по мысли Баталова, в образе змея должен был извиваться искуситель. И суггестируются с этой башни-дерева плоды искушенного человечества. Вот, к примеру: «В постели с врагом». Суккубы — суки! Инкубы из инкубатора!