– - Малашка, вставай, убирай свою доску, ужинать буду собирать, -- крикнула Аксинья на спящую дочь, сама поднимаясь с места, и в голосе ее слышались слезы.

Девочка быстро вскочила и стала оправлять сбившийся платок. Услыхав плачущий голос матери, она испуганно вскинула на нее глаза и проговорила:

– - Мамка, о чем ты?

– - Нешто ты не слыхала: война поднимается, тятьку на войну угонят.

– - Ну да!
– - воскликнула девочка, и сейчас же глаза ее налились слезами, она подскочила к матери и всхлипнула. Глядя на них, заревел ничего не понимавший Федька. Илья, стоявший за печкой, тяжело и нервно ступая, бросился из избы и, затворяя за собой дверь, так хлопнул ею, что дрогнули стекла и над столом покачнулась лампа.

– - О, шут вас дери!
– - выругался старик, поднимаясь с места.
– - И чего разревелись? Може Бог милостью взыскивает, а они плачут. Умрет на поле бранном за Бога, за царя, -- в Царство Небесное попадет, за нас Бога умолит. Эх, вы, скотина бестолковая…

Пошли дни за днями. Скоро началась весна. С каждым днем оголялась мокрая земля, набухали почки на деревьях, прилетели и запели скворцы. Все это, прежде так радовавшее сердце Ильи, теперь нагоняло на него невыразимую тоску. Он думал, что, может быть, это последняя весна, что другой он уже не увидит! И когда это слово отчетливо выяснилось у него в сознании, его драло морозом, за сердце его точно кто схватывал, в голове у него мутилось и в глазах бегали зеленые круги. Что-то страшное, кошмарное охватывало его и забирало над ним все большую силу.

– - Зачем же это? Зачем?
– - спрашивал он себя.
– - Почему не младший брат, забулдыга, ушедший из дома, прогнавший от себя жену и шатающийся где-то по городским притонам? Почему не Василий Монахов или Алексий Старшинов? Они его ровесники, но, как бывшие побогаче и похитрее, подкупили полкового доктора, и их забраковали и вернули с места, а он по бедности и простоте не мог этого сделать, отслужил свой срок и вот теперь должен готовиться бросить все и итти Бог знает куда и для чего.

С каждым днем тоска его разросталась. Он сделался каким-то вялым, похудел, мало ел, плохо спал. И сны он видел нехорошие, тревожные. Часто он видел себя на батарее и слышал сердитую ругань начальства. Ругающееся начальство снилось ему потому, что у него изо всей службы ярче всего остались в памяти только эти начальнические черты. Другой раз на него нападали японцы. Японцы снились ему не людьми, а мошкарой. Они нападали на него всегда в бесчисленном количестве, маленькие, черненькие и такие смелые, что лезли в рот, нос, уши. Он их брал горстями и откидывал от себя, а они все лезли. Он утомлялся в неравной борьбе и, обессилевший, начинал кричать. Криком он будил жену, и та, проснувшись и узнавши, в чем дело, вместо того, чтобы успокоить его, принималась плакать… Это еще более расстраивало его.

На Пасху приехал кое-кто из живших в городе и стали говорить, что дела на войне идут хорошо. Японцы войну объявить-то объявили, но нападать боятся. Видно, не хватает силенки. Очень просто, что и без боя замиренья попросят. Куропаткин надеется так их расчесать, чтобы они вовек не забыли, как трогать Россию.

– - Тогда, может быть, нас не потребуют?
– - с загоравшейся надеждой спросил Илья.

– - Знамо не потребуют, на что ж вы там нужны.

– - "А что если и вправду не потребуют", -- подумал Илья. Опять у него отрыгнуло сердце и он провел первые дни праздника как в прежние годы. Он был весел и беззаботен, нежен с ребятишками, разговорчив с соседями.

Но этак шло только до конца недели. В конце недели получился первый удар с войны. Японцы начали действовать. Они потопили наш главный броненосец со всем начальством. За первым пошли другие удары. Японцы высадились там, где их никто не ожидал. Потом они прогнали наших с реки Ялу и грозились пойти дальше. Потом они отрезали Порт-Артур и обложили его кругом.

Про японцев рассказывали чудеса. Говорили, что они очень юрки, сметливы. Особенно поразило Илью в них то, что они ухитрились в одном мести обрезать проводы к фугасам. Илья считал это невозможным, но дело было сделано, он терялся и тупел от недоумения. Да, -- согласился он, -- видно у нас против их еще кишка жидка…

Илья, как и в обычное время, пахал, сеял, но на каждой полосе он думал, что, может быть, свои посевы собирать не придется. Не придется больше и ходить по этим полосам…

Однажды он был на базаре и зашел в трактир. В трактире, как и везде, только и разговору было, что о войне. За одним столом только что прочитали газету и вели горячий разговор. Один из этой компании с русой бородой, в новой суконной поддевке, торговец сапожным товаром, с жаром говорил:

– - И везде нас будут бить… Потому куда мы суемся другим кровь пускать, когда у себя под носом утереть сопель не можем?.. Где у нас хорошее начальство? Кому у нас как следует командовать? Им бы только других объедать. Широких ртов-то много, а на дело и взять некого. Видишь ли ты, какую штуку затеяли… Войну они открыли, а спросились ли они нашего брата, желаем ли мы эту войну?.. Ведь нас туда-то гонят-то!.. И деньги-то тоже мы подай. Все на нас ляжет, на рабочем народе.

Все слушали это, и никто не возражал. Все соглашались, что это правда, и Илья думал, что должно быть это правда, и тоска разбирала его еще пуще…

Отсеяли сев и стали готовиться и к навознице. Кроме других забот Илью тревожило то, что Аксинья должна скоро родить… Вот она и родила. Это случилось в ночь после Федорова дня. Илья на время забыл свою заботу. Сердце его затрепетало. Он ходил точно в хмелю: каждое рождение, несмотря на помеху, его и радовало; радовался он и теперь.

Позвавши кума и куму, Илья стал готовить подводу, чтобы ехать крестить. Он мазал телегу, вымазал последнее колесо и надел закрутень. Вдруг он почувствовал, как у него на сердце стало тяжело. Что-то подкатило ему под ложечку, и у него опять закружилась голова.

– - Неужто я так развихлялся, что стареть начал, -- подумал Илья про свою слабость, но поднявши голову, он понял, к чему у него заныло сердце.

С нижнего конца деревни, верхом на рыжей лошади, с болтающимися без стремян ногами, ехал Андрей Грач. Он был из того села, где у них было волостное правление. Его посылали часто вместо рассыльного. Он ехал быстро и поворотил лошадь к соседнему двору, принадлежавшему сельскому старосте. Свалившись с лошади и кое как привязав ее к воротам, Андрей сейчас же скрылся в калитке.