"Что я, капиталы, что ль, у меня какие или добра много, чего мне бояться-то?
– - ободрил он себя.
– - Мне он не страшен, еще, може, скорей что о пропаже своей в таком месте разузнаю".

Вскоре он подкатил к большой крепкой избе с зелеными ставнями и, слезши с телеги, подошел под среднее окно и постучался в него кнутовищем.

– - Что надо?
– - послышался громкий оклик из избы.

– - Ночевать нельзя ли?

– - Подъезжай к воротам.

Павел Анисимыч повернул лошадь к воротам; в это время изнутри стукнули щеколдой, и ворота отворились. В них стоял толстый, приземистый мужик с рыжей бородой, грязноватым цветом лица и быстро бегающими небольшими серыми глазами. По тому, что он был в кумачевой рубашке и двубортной грязной и выцветшей жилетке, можно было подумать, что он сам хозяин. Павел Анисимыч поклонился ему.

– - Здорово, -- небрежно кивнул ему хозяин, быстро окинув взглядом и подводу, и проезжего, и видимо ничего не замечая особенно выгодного в них для себя.

Павел Анисимыч взял лошадь под уздцы и ввел ее в широкий и просторный, наглухо покрытый соломой двор.

На улице в это время прокатился гулкий раскат грома, и тотчас же закапал редкий, но крупный дождик. Павел Анисимыч перекрестился.

– - Слава Богу, убрался до дождя, -- проговорил он и стал выпрягать лошадь.

– - А куда едешь-то?
– - как-то сквозь зубы процедил хозяин.

– - Еду-то? В город, -- сказал Павел Анисимыч.

– - По каким делам?

Шкарин запнулся. "Зачем ему говорить правду?" -- мелькнула в голове его мысль. И сейчас же он торопливо ответил:

– - За покупками кое-какими.

– - Так, -- протянул Горкин.
– - Ну, убирайся тут да приходи в избу.

И он поднялся на высокие мостенки и скрылся в сенях. Павел Анисимыч отпряг лошадь, задал ей корму и, окинув взглядом надворные постройки Горкина, отправился вслед за ним.

Изба была просторная и неуютная: окна казались выехавшими на улицу, стекла грязные, на стенах хотя и были прибиты несколько картин, но небрежно; на лавках было разбросано разное тряпье, на полу у печки лежала небольшая дощечка с кормом, должно быть, для цыплят, хотя цыплят в избе уже не было, а только были заметны их следы. Людей, кроме хозяина, в избе еще было двое: высокая, худая, как будто забитая и запуганная баба, хозяйка, и молодая, краснощекая, с надменным лицом девка, дочь хозяев, более похожая на отца, особенно глазами, Хозяйка ответила на приветствие Шкарина обычным "добро пожаловать", а девка почти и не взглянула на него, а с совершенно равнодушным видом прошла в чулан и осталась там.

– - Садись вон там, -- сказал хозяин, показывая место Шкарину под средним окном у чулана, а сам сел к боковому окну по конец стола. Шкарин сел на лавку и еще раз окинул избу глазами. На улице снова сверкнула молния и раздался сильный раскат грома; вслед за этим дождь полил как из ведра. Шкарин перекрестился, а хозяин вскочил с места, подошел к окнам и стал запирать их; хозяйка, истово перекрестившись в свою очередь, скрылась в чулане.

– - Эка благодать-то! Все теперь обмоет, оживит, -- отозвалась она уж из чулана, видимо выглядывая в окно.

– - А нельзя ли эту благодать-то чайком вспрыснуть, -- проговорил хозяин.

– - Куда тут, на ночь глядя, с самоваром возиться, да еще в грозу, -- проговорила хозяйка.

– - И в грозу поставишь, эка беда, -- строго проговорил Горкин.
– - Вот пройдет маленько и разведешь.

Хозяйка замолчала. В чулане загремели самоваром, потом девка с пустым ведром прошла из чулана в сени и воротилась оттуда с наполненным ведром. Дождь шел как из ведра и залил водою всю дорогу, наполнил канавки, а с крыш лился сплошною стеной и, падая на землю, сразу же промывал себе ложбинки и по ним стекал в ту сторону, куда вел скат.

Гром раскатился еще несколько раз и начал затихать; новый раскат его послышался не ранее, как через четверть часа, и уж глухо: видимо гроза ушла далеко. Хозяин поднялся с места, подошел к окну и, заметив, что и дождь идет уже мелкий и частый, опять обратился к своим и проговорил:

– - Ну, разводите самовар-то, гроза проходит, можно и чай пить.

В чулане опять загремели. Хозяйка вышла со скатертью в руках и стала накрывать стол. Потом подошла к небольшому шкафчику, вделанному в стенку чулана, и начала вынимать из него посуду. Хозяин молчал. Шкарину как-то неловко чувствовалось молчком; ему очень хотелось завести такой разговор, с каким бы легко можно было подойти к тому, что его теперь так интересовало, т. е. узнать, не проходило ль или не проезжало ль какого подозрительного человека с вещами. Помявшись немного, он вдруг откашлянулся и начал:

– - А мимо вас небось много народу ездит?

– - Да, ездят, -- как-то нехотя сказал хозяин.
– - Дорога большая, то-и-дело кому куда-нибудь нужно.

– - И начальство проезжает?

– - Земский часто катает то туда, то сюда.

– - Ничего, он вас не мучает?

– - Что ж ему мучить, у нас все исправно.

– - Ну, это знать хороший человек, -- сказал Павел Анисимыч.
– - Эна в том краю, говорят, такой… навязался, совсем замучил мужиков; то есть как проедет мимо деревни, так штраф и штраф. То у двора нечисто, то улица не в порядке, и к чему только не придерется!