— Нари — троекратное ура! — возгласил он.

— Гип-гип-гип ура! — подхватили остальные.

По воскресеньям у них регулярно собиралось десять человек, считая и родителей. Нет, только девять, поправился он, потому что жена мистера Бурди, Ширин, год назад скоропостижно умерла. По окончании траура мистер Бурди возвратился на воскресные сборища, где, по оценке Наримана, с незаурядным прилежанием исполнял роль вдовца. Отведав вкусную пакору или какой-то особый чатни, он обязательно вздыхал:

— С каким удовольствием ела бы это моя Ширин…

Посмеявшись забавному анекдоту, неизменно замечал:

— У моей Ширин было классное чувство юмора — она всегда первая смеялась удачной шутке!

Однако вдовство не вполне отвечало его характеру, и через несколько месяцев он перешел к амплуа жизнелюбивого холостяка. Компания согласилась со сменой роли и неявно поддержала мистера Бурди, перестав упоминать имя Ширин во время воскресных встреч.

К вопросу о любви, верности и памяти, думал Нариман.

Провозгласив по призыву Соли троекратное ура, компания перешла к индивидуальным поздравлениям родителей Наримана.

— Поздравляю, Марзи, — обратился мистер Котвал к отцу. — Одиннадцать лет ты боролся — и победил.

— Лучше поздно, чем никогда, — вступил и мистер Бурди. — Но удача любит удачливых. Помни — плоды терпения сладки, и все хорошо, что хорошо кончается.

— Достаточно, мистер Пословица, оставь и нам немножко.

Слушая с балкона этот комментарий, Нариман передвинул стул, чтобы наблюдать за комментаторами, оставаясь невидимым.

Теперь выступала миссис Унвала, которая всегда верила, что в конечном счете мальчик сделает правильный выбор; ее муж Дара энергично кивал, поддерживая жену. Супруги всегда выступали командой, мужа в компании звали Безмолвный Партнер.

Соли вышел на балкон, и Нариман немедленно уткнулся в книгу.

— Нари! Ты что сидишь тут в одиночестве? Присоединяйся к нам, глупенький!

— Попозже, дядя Соли. Хочу дочитать главу.

— Нет-нет, Нари, ты нужен нам сейчас, — настаивал Соли, отнимая книгу. — Куда спешить, слова не исчезнут со страницы.

Он потянул Наримана за руку в гостиную.

Они хлопали его по плечам, жали руку, обнимали, а он ежился, сожалея, что остался дома. С другой стороны, ему неминуемо пришлось бы вынести все это. Он услышал, как тетя Наргеш, жена дяди Соли, спрашивает у его матери:

— Скажи мне, Джеру, он это искренне? Он действительно расстался с этой Люси Браганца?

— О да, — ответила мать. — Он дал нам слово.

Теперь миссис Котвал кинулась к нему через всю гостиную и, ущипнув за щеку, прощебетала:

— Когда непослушный мальчик становится наконец хорошим мальчиком, это двойная радость!

Ему хотелось напомнить миссис Котвал, что мальчику уже сорок два.

Потом его поманила к себе тетя Наргеш. Она всегда говорила тише всех, и шум в гостиной заглушал ее голос. Она похлопала по дивану, приглашая его сесть рядом, взяла его за руку — ее собственная рука носила следы ожога, в молодости полученного на кухне, — и прошептала:

— Нет большего счастья, чем исполнить родительскую волю. Ты помни об этом, Нари.

Ее голос доносился до него будто издалека, и не было у него ни воли, ни сил, чтобы спорить. Он вспоминал, как на прошлой неделе они с Люси сидели на Брич-Кенди и смотрели на отлив. Мальчишки тащили сетку по мелководью между камней в поисках добычи, забытой безразличными волнами. Мальчишки шлепали по воде и орали, а он думал о том, как они с Люси одиннадцать лет бились, пытаясь создать себе отдельный мир. Кокон, как говорила Люси. Нам нужен кокон, говорила она, в котором можно укрыться, а когда обе семьи забудут про их существование, они выйдут на свет как две сверкающие бабочки и вместе улетят…