– Я вообще молчу и только слушаю…

Когда примерно через полчаса разговор закончился, Дима с минуту сидел в неподвижности, раздумывая.

Но размышлял он вовсе не о возможной гибели планеты и всеобщей, в том числе и собственной гибели. Он находился в том возрасте, когда в смерть вообще не верят, во всяком случае – лично в свою; а уж во всеобщий армагеддон – тем более. Он знал, конечно, что в мире существует множество проблем, но ему было известно и то, что есть чертова уйма людей по всему свету – короли, президенты, министры, всякие депутаты и все такое прочее, – которые на то и существуют, чтобы лучше или хуже, но решать эти проблемы; вот они пусть и занимаются. Самого юношу занимала другая проблема, морально-этическая: с одной стороны, полученную информацию нужно было немедленно распространить среди тех своих друзей хотя бы, кто конкурировал с ним в хитроумии и так же, как он, претендовал на звание самого-самого. Распространить – потому что иначе было бы нечестно: обладая информацией, которой у них не было, он получал преимущество, которое среди них считалось незаконным: острота ума была тут ни при чем, а то, что дед его был астрономом, никак не являлось его личной заслугой. Чтобы выиграть чисто, просто необходимо было сообщить друзьям все то, что теперь было известно ему самому; вот тогда действительно станет ясно, кто из них обладает наиболее развитой интуицией, благодаря которой раньше других увидит то, что нужно, и почувствует, что это – именно оно; тогда ему не придется выжидать, пока тело проявится в движении, но можно будет сразу же хватить трубку и набирать номер.

С другой же стороны – дед ведь говорил о строгой конфиденциальности, и он обещал старику, что будет молчать, как…

Как рыба об лед, да.

Вот!

Разве рыба молчит об лед? Она может биться об лед, это всем известно. Но молчать об лед нельзя.

А следовательно – не обещал он деду никакого молчания. Вот если бы старик потребовал более четкого и однозначного обещания, тогда… Тогда, конечно, слово пришлось бы держать. Но дед удовлетворился сказанным. Значит, сам виноват.

Вот как все просто и ясно получается, если спокойно проанализировать.

Он снова схватил трубку и начал набирать номер за номером, созывая всех, кого считал нужным – десятка полтора друзей-приятелей, – к себе на посиделки. Ну, часов в семь. Нет, для делового разговора. Ну, это посмотрим – может быть, потом, но начинать будем не с этого. И их тоже – если пригласим, то потом. Придешь – поймешь. Давай. Жду.

Все приглашенные собрались, разумеется. У них была такая привычка – собираться вместе то тут, то там. Выслушали молча, но с интересом.

– Только, господа, – предостерег их Дима перед тем, как завершить эту часть встречи и перейти к более традиционной, – это все, как вы понимаете, совершенно секретно. Так что – полное молчание. Иначе доберутся до моего деда и с него штаны спустят.

Все горячо заверили, что дальше них самих новости эти ну никак не распространятся.

Но вы же знаете, как это мучительно: знать что-то, чего никто другой не знает, и чтобы при этом никто другой не знал, что вы знаете что-то, чего никто другой не знает. Нормальный человек такой муки не выдержит.

Так что можно было не сомневаться в том, что обет молчания, только что данный компанией, начнет нарушаться, едва первый из них переступит порог, попрощавшись с хозяином.

Брось только камешек в воду – и пойдут круги, круги, круги…

Глава администрации получил указание: дело с выпуском новых объявлений взять на особый контроль – и сделать все так, чтобы завтра уже ранним утром сверхпрограммные номера газет были уже в почтовых ящиках. Естественно, ввести в курс владельцев настоящих газет и предупредить – чтобы прикусили языки.

Президент, пожалуй, и сам стал бы руководить этим делом: сейчас оно казалось едва ли не важнейшим. Но и конец этого дня, и весь завтрашний были набиты под самую завязку. Сегодня предстояло еще принять трех новых послов – вручение верительных грамот; встретиться с руководством Пенсионного фонда – там что-то было не в порядке, денег недобирали, а по сигналам Казначейства, кто-то явно грел на этом руки. Вообще этим следовало заняться прокуратуре – однако директор Счетной палаты и Генеральный прокурор друг другу явно не сочувствовали, поскольку принадлежали к разным группам, и ожидать, что они станут плодотворно сотрудничать, было бы слишком наивно. Просил о приеме посол Соединенных Штатов – у него было личное письмо, в котором, надо полагать, содержалось нечто, что президент США не хотел доверить даже сверхнадежной связи. Вероятнее всего – подтверждалась согласованная уже ранее дата залпа. Еще позже – уже в послерабочее время – была назначена встреча с министром обороны и командующим космическими войсками: у них возникли какие-то сомнения относительно нового, предложенного американцами порядка контроля над подготовкой к залпу и самим залпом; и никто, кроме самого президента, не обладал такой силой, чтобы привести их к общему знаменателю – да и у него хватит ли пороху? Военные умеют упираться и под лозунгом «Ни шагу назад!» стоять до последнего. Так что, может быть, придется идти вплоть до кадровых решений – а сейчас это было как нельзя менее кстати.

А завтра… Он уже нутром ощущал: с самого утра надо ждать запроса в Думе: если даже задуманное опровержение, «воронья считалка», как он назвал его про себя, поспеет, все равно найдется с полдюжины горлопанов – и слева, и справа, – которые потребуют разъяснения. Значит, еще сегодня надо найти время для того, чтобы проинструктировать его представителя в парламенте, как завтра вести себя: воспринять все как дурную шутку, в серьезное обсуждение не входить.

А сейчас – завтра до обеда все, до минуты, расписано с небывалой плотностью, а после обеда придется лететь не куда-нибудь, а в Белгород, где его давно уже ждут: там обещано личное присутствие верховного главнокомандующего на учениях десантников. И не показаться там нельзя: это будет как неслабый порыв ветра, который заставит вечный флюгер на юго-западе вновь повернуться в нужном направлении; их постоянно приходится возвращать к реальности – то краном, то наганом…

Так что самому заниматься контрынформацией времени совершенно не было. Да и конечно – не царское это дело.

Так думал президент; впрочем, и других мыслей, конечно, хватало.

Что же касается главы администрации, то он, получив указания, тут же отложил все или почти все другие дела в сторону. Почти – потому что на одно действие он время все-таки нашел. А именно – позвонил.

Гридень не любил, когда его отвлекали от серьезных дел, тем более – связанных с тактикой и стратегией больших финансовых операций. Но по его личному сотовому – цифровому, конечно, и защищенному от прослушивания – ему могли звонить лишь очень немногие – те, чьими вызовами пренебрегать нельзя было. Он и не стал. И правильно поступил, потому что звонил свой человек со Старой.

– Гридень, – сказал Гридень в трубку, слегка покосившись на сидевшего напротив Кудряша. – Приветствую вас. Что? Подробнее, прошу вас.

Одновременно он нажал кнопку, записывая разговор. Дальше только слушал, лишь изредка вставляя:

– Так… так… Ну?..

А в заключение промолвил:

– Большое спасибо. Да, очень важно. Приму меры немедленно.

Спрятал трубку в карман и глянул на Федора Петровича. Тот смотрел на магната взглядом, не просящим, а просто-таки требующим откровенности. Да сейчас и не оставалось другого выхода.