Собрание стихотворений
вернуться

Пяст Владимир
Шрифт:
Тебя пугает мысль, моя брат, что ты один, Что красный мак возрос во тьме глухих лощин, И вне тебя одна богиня — Сладострастье. Я веровал как ты. Потом — какое счастье Нашел во мраке я, творец и властелин. Я плавал, как и ты, в бессильное ненастье И к дьяволу взывал из сумрака пучин, Но я околдовал его иною властью. Ты, не найдя в себе истока мощных сил И пронизавши муть усталым, тусклым взором, Себя навек замкнул и холод ощутил. Я отомкнул себя и все обрел в себе. Я взглядом пробежал по выжженным узорам И приложил весь мир молитвенно к губе.

НА МОТИВЫ ИВ. КОНЕВСКОГО

Темной страсти отшедших, отдавшись, Самородной, исконной науке, И за личность свою исстрадавшись, Заломил я в отчаяньи руки. Не хочу я глубин своеволья,— Мне лишь Воли мила безграничность; Пусть глубинно, — но смрадно подполье: В нем задохнется сильная личность. Расточая несметные силы На боренье праотчего зуда, Обретешь ты их вновь у могилы, Там где узришь воочию чудо. Собери ж своей Воли зачатки Для достойного плоти боренья, — Будут вновь непорочны, и сладки, И безмерны тебе откровенья.

ТРИЖДЫ-ЕДИНОЕ

Робкое, нежное, светлое, смотрит раскрытыми глазками, Новью рожденное, тайной спаленное, женское. В нем отражается, в нем зарождается, с песнями, с ласками Все необычное, все гармоничное, все безгранично вселенское. Ропотно-дерзкое, властное, сдвинуло брови сурово, Давностью взрощено, былью упрощено, в гнете покоя Тягостно спящее, злобно шипящее: «Рвутся покровы, — «Я — неизменное, старше вселенной я», — это — надменно мужское. Здесь, на прямом и едином пути, В вечность вонзившем свои острия, Верим: дано, суждено нам найти Цельное, личное, трижды-единое «я».

ОН

Предназначенного людям Он ни чем не изменил; То чем были, то чем будем, Он собой объединил. И пока все гуще, гуще Зарастал бестропный лес, – Он, единый, присносущий, Меж сплетенья не исчез. К трепетанью на болоте Вызвал жуткие огни, И в закатной позолоте Лег на сумрачные пни. Меж побегов и наростов Жизни тучной, молодой Он казал огромный остов, Ветхий, страшный и худой. В час, когда вонзали совы В гулкий воздух зычный крик, – Кутал в плотные покровы Заповеданный свой лик. И когда к глухой опушке Смертный путь привел косца, — Подал окликом кукушки Весть о близости конца. Пир торжественный он справил В треске лопнувших суков, В день, как небо окровавил Бой огнистых языков. И расплавившись шипела Дымножелтая смола, И от пламенного теле Тень безмерная легла. А когда земля окрепла, Знойный выдержав пожар,— Он остался в слое пепла, Неизбежный перегар.

ДОМА

Домов обтесанный гранит Людских преданий не хранит. На нем иные существа Свои оставили слова. В часы, когда снует толпа, Их речь невнятная слепа, И в повесть ветхих кирпичей Не проникает взор ничей. Но в сутках есть ужасный час, Когда иное видит глаз. Тогда на улице мертво. Вот дом. Ты смотришь на него – И вдруг он вспыхнет, озарен, И ты проникнешь: это — он! Застынет шаг, займется дух. Но миг еще — и он потух. Перед тобою прежний дом, И было ль — верится с трудом. Но если там же, в тот же час, Твой ляжет путь еще хоть раз, — Ты в лихорадке. Снова ждешь Тобой испытанную дрожь.

ДВОЙНИК

Опять на улице на миг Я этим был охвачен; Я к тайне вновь душой приник, Я в тайну вновь душой проник, — И вновь был озадачен… Что совершает мой двойник Тот путь, что мне назначен. Вначале я оцепенел, В безумие повержен; И я вневременным пьянел, Далеко выйдя за предел, Ничем земным не сдержан, — Но тупо мой двойник глядел И даже был рассержен. Он продолжал идти и петь, Размахивая тростью; И он готовил злую плеть, Чтоб с нею легче одолеть Непрошенную гостью; – И я, войдя в земную клеть, Стал плотью, кровью, костью.

СМУЩЕНИЕ

Опять пришел он, над тобой склонился, Опять… Андрей Белый.

«Я так тебя любил, что даже ангел строгий…»

Я так тебя любил, что даже ангел строгий, Над скорбною землей поникнувший челом, Благословил меня опущенным крылом Пройти по сумраку сияющей дорогой. Я так тебя любил, что Бог сказал: «Волшебным Пройди, дитя, путем в творении моем; Будь зачарован им, лобзайся с бытием, И каждый день встречай мой мир псалмом хвалебным». Но — я не знаю кто — в меня пустил стрелой, Отравленной людским кощунственным проклятьем. Но — я не знаю кто — сдавил меня объятьем, Приблизивши ко мне свой лик истомно злой. Но — я не знаю чей — запал мне в душу сев Желанья жгучего порока и паденья. Но — я не знаю чье — открылось мне виденье, Слепительным огнем обманчиво зардев. Я так тебя любил. Что думал пронести Сосуд моей любви, столь хрупкий, невредимым Среди кромешной тьмы, затканной алым дымом. Я не сумел, не смог. Прости меня, прости!

«Слушай! В скорби оправданье бытия…»

Слушай! В скорби оправданье бытия. Он сказал: Везде страданье, там где я. Припадем к нему, не бойся; Бог с тобой С ним неслыханное счастье и покой. Черною ризою укройся, и в глухую ночь, Ты приди, приди в ненастье на мое крыльцо; Постучи рукою зыбкой, попроси помочь; Если выйду – глянь с улыбкой в скорбное лицо. Ты от века и до века мне родна; Ты со мною, но иною мне дана. Над иной, с тобою схожей, я поник, Да прозрю в ней твой и Божий светлый лик.