Этой шутке лет сто. Так ведь и Иван Иванович не молод.

А Миронов вот что рассказал: Денис приехал к нему из Москвы по просьбе бывшего сослуживца капитана третьего ранга в отставке Гостева. Этот Денис приходился двоюродным племянником жене капитана Валентине. Гостев написал по старой привычке простое (не электронное) письмо, где просил приютить парня на время на маяке, потому что именно на маяке парень сможет отдохнуть от московских напряженностей и неприятностей. То есть успокоить на природе расшатавшиеся нервы. Деньги на прокорм гарантировались. Ну, Миронов, кстати сказать, советский мичман в отставке, согласился: пусть приезжает, природы хватит. Парень этот, Денис, действительно каким-то неспокойным оказался. К несложным работам, которых всегда хватает на маяке, его приохотить не удалось. Зато быстро протоптал дорожку в город. Попивал-погуливал, благо был при деньгах: родители подпитывали его счет, а он пользовался кредитной картой. Задушевных бесед с ним как-то не получилось. Однажды, будучи в легком подпитии, стал приставать к Миронову: вот вы, мичман российского флота, а служите этим куратам. Вам не обидно? Миронов тогда ответил: «Вот тут ты, Денис, не прав. Что значит – «кураты»? Это же не просто обзываловка, это значит – «черти». А меня окружают не черти, а нормальные люди. И ничего плохого мне не делают. Да и я им… Я служил раньше в гидрографии, был командиром посылочного катера. Доставлял на маяки продовольствие, ГСМ, запчасти, почту. Вот мне и предложили эстонцы эту работу. Она мне знакома. А что на отшибе – так это и к лучшему. Потому что когда вокруг «огни большого города», вообще люди, меня обязательно тянет выпить. А мне нельзя. А кураты – не кураты здесь ни при чем».

Мы сидели возле его кровати в бывшем советском военно-морском госпитале – всего на шесть палат – Юку Тамм, я и тетя Маале. Вопросы Миронову задавал, естественно, Юку, тетя Маале поправляла (без надобности: Миронов и сам был на это способен) ему подушку, а я просто слушал и наматывал на ус.

В тот злополучный вечер Миронова сильно потянуло к стакану и к разговору о жизни. Он мысленно все время полемизировал со своим молодым жильцом – настало время поговорить. Старый моряк приготовил выпивку, закуску, но Дениса все не было. Наконец Миронов услышал звук подъехавшей и тут же отъехавшей машины. Он уже разлил и ждал. Денис не шел. Миронов выругался в сердцах и жахнул стакан. А следом и другой. Тут ему стало плохо, он позвонил тете Маале и потерял сознание.

– Как ребенок, – сказала тетя Маале нежно. – Как большой ребенок.

Юку задал Миронову несколько уточняющих вопросов и выключил свой диктофон.

Мы вышли из больнички. Тетя Маале села в свой «Форд», я попросил ее подождать меня и обратился к Юку:

– Поговорим?

Юку пожал плечами и кивнул на скамейку, стоявшую в тени двухэтажного здания больнички.

– Отпусти Ломова, – сказал я.

– Нет, – твердо сказал Юку. – Не отпущу. Мы «откатали» его пальцы. Все отпечатки на месте преступления его. И следы – тоже его. Так что не отпущу.

– Никто и не скрывает, что он там был. Он и обнаружил труп.

– Обнаружил или сотворил? – строго спросил Юку.

– Ты что, в самом деле думаешь, что Евгений – убийца?

– Думаю, – твердо сказал Юку. – У него был мотив.

– Мотив?

– Мотив. Он приревновал армянку к этому Денису.

– Позволь, Юку, но в ресторане были и другие постояльцы пансионата: шведы и француз Жак. Они тоже подбежали на выручку Еве.

– Но их не было потом возле дизельной. И они не состояли с Евой в интимных отношениях.

– А Евгений?

– А Евгений состоял.

– А откуда тебе это известно? – спросил я.

– Это – профессиональная тайна. У нас свои методы, разглашению не подлежат, – важно произнес этот самодовольный «пинкертон».

Ну что тут скажешь? Дуб он дуб и есть – хоть в капитанском звании, хоть в каком. Я спросил напоследок:

– И ты готов передать дело в суд?

– Нет, – ответил Юку. – Не готов. Я должен найти орудие убийства. Пистолет с глушителем. Гильзы вблизи не оказалось. Но пуля – точно разрывная. Пол-лица снесло к черту.

– А если я найду настоящего убийцу?

– Ты? – усмехнулся Юку. – Ну, найди.

Я уже соскочил со скамейки, и он смотрел на меня сверху вниз. Так мы и стояли некоторое время, изображая немую сцену: самоуверенный капитан полиции и придурочный лилипут, который несет невесть что. На этом и расстались. Тем более что тетя Маале уже распахнула дверцу машины и манила меня пальцем.

Я забрался на сиденье, и мы отправились в пансионат.

Я решил начать «следственные действия», не выходя из пансионата. Осмотр велосипедов не дал ничего. Никаких особенностей грунта возле маяка не было, а если и были, то я о них ничего не знал. Я и сам не знал, на что надеялся наткнуться. Утром я вызвался помочь Тиине делать уборку в комнатах постояльцев. Тиина приносила в большом пластмассовом (разумеется, желтом!) ведре воду, а я вовсю махал тряпкой, заползая под кровати и внедряясь в платяные шкафы. Если к делу подойти с вдохновением (как к любому делу следует подходить с вдохновением), то мокрая тряпка вполне может сойти за спортивный снаряд. Не нужно только никаких удлинителей в виде швабр и специальных тряпкодержателей. А нужно гнуться и напрягаться, гнуться и напрягаться, и пружинить, и получится вполне нормальная разминка. Одновременно я осматривал вещи. Заглядывал в карманы висевшей в шкафах одежды, но ничего такого, за что можно было бы уцепиться, не обнаружил. Тиина добродушно на меня посматривала. Это была хорошая девушка с ровным характером. Она жила в городе Луйгесааре, но в пансионате у нее тоже имелось спальное местечко, и она частенько оставалась ночевать. В городе жила ее мать, она иногда приезжала в пансионат вместе с ребенком лет полутора-двух. Это была девочка. Она говорила Тиине «мама» и висла на ней. Никто не спрашивал Тиину об отце ребенка. Не рассказывает – значит, не хочет. Захочет – расскажет. Дело личное. Излишнее любопытство не красит эстонского человека. Говорят, что эстонец может пятнадцать лет проработать бок о бок с коллегой и не знать, женат он или нет. Так шутят об эстонцах местные русские. А я не понимаю, что здесь смешного.

Но вот мы с Тииной вошли в комнату рыжего шведа, и я почувствовал сильный толчок в груди. На полу возле письменного стола стоял изящный кейс. Само по себе это обстоятельство не должно было меня взволновать. Кейс как кейс. Сейчас время красивых вещей, и глупо было бы предполагать, что нормальный не нищий швед отправится в заграничную поездку с облупленным фибровым чемоданчиком, обтянутом брючным ремешком. Но монограмма! Кейс украшала изящная золотистого цвета монограмма. На ней были изображены три буквы. Они нагло, дразнясь, лезли мне в глаза – дразнясь и цинично смеясь, радуясь своей открытости и безнаказанности. СВС – вот что это были за буквы, те самые, что красовались на бумажке, лежавшей возле трупа.