Зарытый в глушь немых годин: Стихотворения 1917-1922 гг.

Михаил Штих (1898-1980) – профессиональный журналист, младший брат Александра Штиха, близкого друга Бориса Пастернака. В юности готовился к карьере скрипача, однако жизнь и превратности Гражданской войны распорядились иначе. С детства страстно любил поэзию, чему в большой степени способствовало окружение и интересы старшего брата. Период собственного поэтического творчества М.Штиха краток: он начал сочинять в 18 лет и закончил в 24. Его стихи носят характер исповедальной лирики и никогда не предназначались для публикации. Однако, несмотря на юность автора, они талантливы и самобытны, и представляют несомненный интерес как для специалистов-исследователей поэзии начала XX века, так и для широкого круга любителей русской словесности. Стихотворения М.Л.Штиха публикуются по документам, хранящимся в личном архиве С.В.Смолицкого.

В далекой реке отраженье огней Затеплил у города вечер… Как плачет в глуши опустевших полей Осенний тоскующий ветер! На западе отблески солнечных снов, И всё это кажется ложью – И ветер и жалобы перепелов Над стынущей скошенной рожью. О, как мне, мой ветер, в тебе не узнать Метелей далекого гула! Я знаю: ты, осень, вернулась опять И душу тоской захлестнула. 1917, Романов-Борисоглебск Вся жизнь – таким немудрым знаком, Вся цель и все мои грехи – Как уходящий красный бакан*, Огонь береговой вехи. Уж ночь близка. Мрак неминуем. Всё, как огни, уйдет назад… О, ты, не смытый поцелуем, Разлитый по реке закат! * Бакан – устаревшее бакен.

Брату

Их не было. И мы их не хотели. Их срезал колокол – все вереницы слов, И за меня тебе привет пропели Певучие цимбалы буферов. И паровоз, захлебываясь плачем, Рванулся в ночь, как раненый дракон… Дыханьем лета пыльным и горячим Дышал мой город в прорези окон. Вокзал ушел. Не помнишь и не знаешь, Что были мы иль не были вдвоем… Я знаю, что ты взглядом провожаешь Вагон последний с красным фонарем. 1917 Дымила грязь. Снег почерневший таял… Вы в легком белом шли – задумчиво-грустны, Как ангел падший, изгнанный из рая И брошенный сюда, в водоворот весны. Осколки луж – как окна на болоте, И Вас засасывал весенний черный гной. А мне казалось – Вы как будто ждете, Что встанут просини и крылья за спиной. Но – темнота. И только плыли тени, Как птица вздрагивал и бился желтый газ… Вздохнула ночь туманом испарений, Прилипла к улице и разлучила нас. 1917, Москва

Н.И. и В.И.Ш.

Уж обессилел кровью плакать Заката длинный тонкий меч… Там, за окошком, ночь и слякоть – Вожатой проводов и встреч. Прильнул щекой к оконной раме. Огни на дальнем берегу… Я образ дней, ушедших с Вами, В душе надолго сберегу. Уйдет капель – разлук подруга… Пусть. Больно знать лишь, что за ней Взметнется и заплачет вьюга И заметет следы саней. И больно знать, что всё на свете – Как этот хрупкий санный след, Что мой рассвет замрет, заметен Метелью пролетевших лет. 1917, Романов-Борисоглебск Леса сквозят. Бессилье… Лень… И в воздухе тлетворный морок… Но пасмурный осенний день Так сердцу несказанно дорог. Пусть уплывают в даль года, Пусть юность оплетут седины, – Мне будут милы как всегда Твои унылые равнины. И пусть в речных затонах кровь К воде подмешана зеркальной, – Я сохраню мою любовь Такой же светлой и печальной. И, отходя к иному сну, Я вспомню блеск ночей метельных, Твою последнюю весну И грусть просторов беспредельных. 1917, Москва – Сокольники Что поле? – Сцена. Смену декораций Кисейный занавес осеннего дождя Ревниво прячет от рядов акаций, Что ждут, рукоплеская и гудя. Лишь стане тихо – занавес совьется. Там только радуга над сваленным плетнем, Там только стадо хмурое плетется Вслед за осенним уходящим днем. Среди равнин, на кочке – пастушонок – Унылой оперы тоскующий статист… И звук рожка так жалобен и тонок, И дальний лес так призрачен и мглист. Ведь поле – сцена. Песнь рожка допета. Уходит радуга. Кулисы – за горой… И там, на сцене, умирает лето – Израненный, развенчанный герой. 1917, Романо-Борисоглебск Я оставлю, когда умру, Просьбу, только просьбу в наследство: Заверните меня в красную курму И вспомните мое далекое детство. Я помню – тогда, тогда – Диковинные японские звери, Как слова «Калиф» и «Багдад», Распахивали сказочные двери. И каждый зверь оживал И двигался по красному шелку, Я с ними обо всем толковал, Но в общем… не понимал их толком. А на мертвом… шелковая курма (Право же, это не так нелепо!) Разгонит и оживит дурман Погребальных великолепий. 1917, Москва