— Вы сгущаете краски. Дез Эрми, — возразил Каре. — Думается, я тоже знаю духовенство. Даже здесь, в Париже, это славные люди, которые в целом исполняют свой долг. Их бесчестит и оплевывает сброд, погрязший в пороках и грехах. Священники же вроде аббата Буда или каноника Докра, слава богу, составляют исключение. А за пределами Парижа, в провинциальных городишках, среди духовенства встречаются настоящие святые!

— Священники-сатанисты и впрямь относительно редки, а распутство духовенства и пороки епископов явно раздувает продажная пресса, но я-то их упрекаю в другом. Беда не в том, что они игроки или распутники, меня выводят из себя их безразличие, вялость, глупость, посредственность. Они совершают грех против Святого Духа, единственный, которого не прощает милосердный Господь.

— Такое уж наше время, — вздохнул Дюрталь. — Не станешь же ты требовать, чтобы в убогости современных семинарий сохранилась пламенная душа Средневековья.

— И потом, — продолжил свою мысль Каре, — наш друг забывает, что существуют монастырские ордена с безупречной репутацией. Шартрезцы, например… {59}

— Да, и трапписты, и францисканцы, но они схоронились в своих монастырях, укрывшись от нашего постыдного века. А доминиканцы превратились в светских людей, это из их среды вышли Монсабре и Дидоны, куда уж дальше.

— Доминиканцы — это гусары от религии, бравые жизнерадостные уланы, элитные, парадные полки Папы, а добрые капуцины — бедные обозные солдаты, — вставил Дюрталь.

— Если бы они еще любили колокола! — воскликнул, качая головой, Каре и попросил жену, уносившую салатницу и тарелки: — Подай-ка нам сыру.

Дез Эрми наполнил стаканы. Все молча принялись за сыр.

— Скажи, пожалуйста, — обратился Дюрталь к Дез Эрми, — у женщины, вступившей в связь с инкубом, тело обязательно холодное? Другими словами, является ли это серьезным поводом для обвинения в инкубате, ведь в былые времена инквизиция пользовалась неспособностью ведьм плакать как предлогом для обвинения в колдовстве и магии?

— Ну что же, тут я могу тебя просветить. Прежде у женщин, находившихся в связи с инкубом, тело оставалось холодным даже в летнюю жару. Инквизиторы свидетельствуют об этом в своих протоколах. Но теперь у большинства женщин, которые вольно или невольно являются объектами любовных домогательств лярв, кожа, наоборот, очень горячая и сухая. Подобная метаморфоза пока не является правилом, но к тому все идет. Я хорошо помню, что доктору Иоганнесу, на которого ссылается Жевинже, частенько приходилось, прежде чем приступать к церемонии экзорцизма, снимать у больного жар, обливая водным раствором гидроиодата калия.

— Надо же! — воскликнул Дюрталь, думая о госпоже Шантелув.

— А где сейчас доктор Иоганнес? — поинтересовался Каре.

— Живет очень уединенно в Лионе, продолжает заниматься экзорцизмом и проповедует благословенное пришествие Спасителя.

— А что он за человек? — спросил Дюрталь.

— Доктор Иоганнес — очень умный и сведущий священник, признанный авторитет в теологии и знаток канонического права. Он служил настоятелем в церкви и руководил единственным по-настоящему мистическим журналом в Париже, но однажды имел неосторожность вступить в прискорбную полемику с папской курией и Парижским архиепископом. Экзорцизм и борьба с инкубами в женских монастырях вышли ему боком.

Как сейчас помню свою последнюю встречу с доктором Иоганнесом. Я столкнулся с ним на улице Гренель, он выходил из канцелярии архиепископа. В этот же день он покинул лоно Церкви. Мы шли по пустынному бульвару Инвалидов. Доктор Иоганнес был бледен, расстроен, его всегда величественный голос дрожал…

Итак, в канцелярии ему было приказано объясниться по поводу одной женщины, больной эпилепсией, которую он, по его утверждению, вылечил с помощью Плата Христова — реликвии, хранящейся в Ардженте. Доктор Иоганнес стоя давал показания перед кардиналом и двумя старшими викариями.

Когда он кончил и снабдил кардинала Жильбера всеми требуемыми сведениями о своем врачевании одержимых, тот сказал: «Лучше всего вам уйти в трапписты!» Ответ доктора Иоганнеса я запомнил слово в слово: «Если я нарушил церковные заповеди, то готов подвергнуться наказанию. Если вы считаете меня виновным, произнесите канонический приговор, и, клянусь честью священнослужителя, я выполню ваше распоряжение. Но все должно быть как положено, ведь, согласно каноническому праву, никто не обязан осуждать себя сам, nemo se tradere tenetur, как сказано в Corpus Juris Canoni». {60}

На столе лежал один из номеров возглавляемого им журнала. «Это вы написали?» — «Да, ваше преосвященство». — «Вы допускаете еретические высказывания!» И с криком «Вон отсюда!» разгневанный кардинал удалился в соседнюю комнату. Доктор Иоганнес приблизился к двери и у порога опустился на колени: «Ваше преосвященство, я не хотел вас оскорбить. Если же я невольно сделал это, простите». Кардинал закричал еще громче: «Вон отсюда, или я прикажу вас вывести!» Доктор Иоганнес поднялся с колен и вышел. «Все пошло прахом», — сказал он мне на прощание с таким мрачным видом, что я не посмел донимать его расспросами.