Коротышка вынужден подчиниться. Он открывает дверь и отступает, вжимаясь в стену, как будто желая втиснуться в щели между камнями.

Дюран переступает порог. За ним следует Егор, вталкивая перед собой отбрыкивающегося герцога.

Комната освещена коптящими факелами, висящими на стенах.

Повсюду зловоние гнилого мяса.

Так вот что это было за тошнотворное зловоние, заметное, несмотря на духи, которыми обильно надушился герцог!

На огромной кровати с балдахином из разодранных простыней лежит голая женщина. Ее руки и ноги привязаны к стойкам кровати. У нее белые вытаращенные глаза. Они похожи на глаза жаренной на гриле рыбы. Молодая женщина извивается, пытаясь высвободиться. Желтоватая слюна стекает у нее изо рта.

— Что это? — спрашивает Дюран, дергая Герцога за плечо.

— Это его забава, его отдых, его радость, — напевает голос Грегора.

— Меня не интересует, чем он с ней занимается. Я хочу знать, что это за монстр!

— Та, которую ты называешь монстром, была человеческим существом, прежде чем потеряться в Долине Смертной Тени.

Капитан с отвращением смотрит на пускающее слюни создание, червем извивающееся на простыне. А потом приставляет пистолет к виску молодого герцога.

— Последний раз тебя спрашиваю! Что это… за извращение?

Губы герцога двигаются вхолостую, как будто не способные вымолвить ни слова. Дуло ударяется о его висок, и сфинктер хозяина Урбино не выдерживает. Вонь экскрементов наполняет комнату, заглушая даже смрад, исходящий от девушки на кровати.

Дюран хватает герцога за шиворот и отбрасывает в угол, а потом подходит к созданию на кровати.

Веревки, которыми она привязана к кровати, разодрали ее плоть на запястьях и щиколотках. Вместо крови из этих страшных ран текут густые желтоватые выделения.

А между ног…

Увидев, что с ней творится там, я осеняю себя крестным знамением.

Разбитая бутылка.

И жидкость, текущая оттуда, — кровь.

«Какое же чудовище могло сделать такое, — думаю я. — Хоть это создание и монстр…»

— Монстр — не она. Она то, что она есть. Она марионетка. Монстр — это тот, кто сделал это.

— Грегор, что такое марионетка? И кто сделал это?

В моей голове слышится смешок, как звон колокольчиков:

— Я вижу из твоих воспоминаний, что ты уже встречал марионеток. Ты убил трех из них на дне ямы. Это создания, живущие в пограничном состоянии между жизнью и смертью. Они не мертвы, но, тем не менее, и не живы. Не совсем, по крайней мере. Но они люди, нравится вам это или нет. Как и я. То, что вы делаете с любым из них, вы делаете с родом человеческим. В том числе и самое ужасное.

— Не могу поверить, что можно дойти до такого, — говорит Дюран ледяным голосом.

— А что, вы сильно лучше, когда используете нас как мишени или когда для собственного развлечения заставляете сражаться друг с другом? Когда герцог устал бы от меня, устал бы от новизны, я кончил бы на арене, в бою с собаками. А потом то, что осталось от меня, набили бы соломой и отправили в коллекцию герцога. И вы говорите мне, что не можете поверить, как можно дойти до такого?

— Мне некогда выслушивать уроки этики от таракана!

Эта форма коммуникации настолько интимна, что кажется, будто она происходит прямо от одного к другому. Но на деле, как я теперь замечаю, Грегор говорит в головах всех нас. Кроме, пожалуй, герцога, сидящего в углу, обхватив руками колени и уставившись в пустоту.

— Избавь меня от этой гнусности, Егор, — шепчет Дюран.

— С удовольствием, капитан, — ухмыляется Битка, доставая из сапога лезвие.

— НЕТ!

Голос Грегора гремит в стенах наших голов, точно гром.

— Ну а с этой что делать? — наступает Дюран.

Мысли Грегора становятся грустными, мрачными:

— Вы ничего не должны делать. Я уже все сделал сам.

Я оборачиваюсь. Смотрю на предмет на кровати. Она больше не двигается. Ее глаза направлены в небеса. Если она когда-либо знала, что такое небеса. Интересно, не подразумеваю ли и я теперь под небесами нечто чисто физическое, реальное? Когда-то, говоря «небеса», я имел в виду Рай. Теперь мне приходит в голову цвет, которого больше нет, — голубой, и то низкое покрывало облаков, которое давит на нас, — облаков, беременных смертью.

Я склоняю голову перед мертвой. Подношу ко лбу руку, чтобы перекреститься.

— НЕТ! — Рык в моей голове полон гнева. — Не вмешивай в это дело своего Бога! Выйти отсюда! Выйдите все!

Грегор склоняется над трупом. Его мысли гонят нас из комнаты.

Не знаю, какие ритуалы практикуют эти создания. Точно не те, которым меня обучила Церковь. Может, они исповедуют древние дохристианские культы, ритуалы, возвращенные к жизни Страданием? Как культ Митры. Древние боги как будто никогда не уходили, а просто молчали, скрывшись в ожидании, пока их снова вызовут к жизни…