— Да что вы, я выбегу во двор, если…

— Да, и выбьет нам дверь. Ну, я так, на всякий случай. Света теперь не будет до обеда, верно, провода где-то порвало.

Она пошевелила дверцу печи, там ухнуло, заскакало, рванувшись в кухню языками пламени. Но дверца чугунная, толстая. И пламя осталось внутри. Кидаясь из стороны в сторону, пыталось вырваться вверх, когда Лариса скрежетнула копченым крючком кочерги по чугунным кольцам на плите, но сквозь маленькое отверстие проходили лишь пальцы пламени, освещая все вокруг неровной, дергающейся краснотой.

— Пусть так будет, открыто. И свечку не будем жечь.

Возила по железу чайник, а свет, подчиняясь возгласам ветра, очерчивал широкие плечи и невысокую фигуру. Витька сел, откинувшись на стенку, почти сполз в изнеможении. Вспомнил, как сидел на крыше и дрожь побежала по спине, ногам, — ветрище мог запросто свалить его наземь, сломав шею, шмякнуть о лопаты и тяпки в углу у крылечка. Но бешенство норд-оста выдувало рассудок, оставляя голову звонкой, и хотелось не думать, а… летать?

«Какие разные бывают полеты», — он гладил Марфу, что устроилась на его коленях, поджав под грудку лапы, в которых спрятаны острые когти. И Лариса, ставя на стол чашки, исходящие диким запахом степных трав, улыбнулась:

— Признала, значит. Хотя смотреть не пошла, как геройствуете на козырьке. А вот села, как медалью наградила.

— Орденом, — Витька гладил и гладил теплую спину, мягкую, как унесенный ветром вечер.

— Гордитесь.

— Горжусь, серьезно.

Взял со стола горячую чашку. Пришло из памяти прошлое, показывая, как держал чашку с кофе над котом с разными глазами, придя к мастеру. И татуировки на себе тогда еще не носил.

Мысль о том, что было время, когда один, без змеи, без своей Ноа и не было еще у них общего прошлого, стукнула изнутри по лбу и вискам, неожиданно больно. Так сильно, что дернулась рука и чай вылился на свитер, протекая на кожу кипятком. Марфа шевельнула ухом, царапнули ногу сквозь джинсы острые кончики когтей. Лариса, сидя вполоборота к печному огню, не ахнула и не всплеснула руками, суетясь и жалея. Только свет сбоку упал на глаза, подсветив их. Грела руки на чашке, ждала.

Витька, морщась от движения мокрой ткани по коже, снял Марфу с колен.

— Рубашку я дам, — сказала хозяйка, — и тепло тут. А эту постираю.

Чайник на углу старой плиты тянул из лебединого носика нитку пара к потолку. Неровная под сквозняками, нитка рвалась и кивала, но догоняла сама себя и снова тянулась вверх.

Из открытого чугунного круга лезли в кухню зыбкие пальцы огня, красили красным, как лили кипяток в кровь. И тени на стенах кланялись в такт порывам ветра, — хлопнет он с криком по старому дому, в огненной лихорадке сплетутся пальцы огня, и тени дернутся, будто обожгли их…

Лариса и Марфа сидели неподвижно, а тени их переливались по стенам, вытягивались, комкались. Сплетничали, наговаривали, вон, мол, что внутри-то у тех, кто сидит.

Но стоящий посреди кухни Витька видел глаза женщины, чуть раскосые глаза степной лисицы, и черные кошачьи зрачки, что круглились бездонно внутрь зверя. И знал, в этих двоих — спокойная тишина. Нет там суеты, просто сидят и смотрят спокойно на черные в красном свете огня перевивы змеиного тела над потертым кожаным ремнем.

Как смотрели две степнячки, так и не изменили своих глаз. Лисий прищур не распахнулся в изумлении, не сузились по-охотничьи черные колодцы марфиных глаз, когда Ноа, его живая Ноа, потекла, шурша кожей по коже, заплела завитки хвоста, протягивая их из-под ремня: на ребра, под локтем, мягко по шее.

Витька зажмурился, когда кончик хвоста хлестнул по лицу — ласково, поймал его рукой и, навивая кольца на локоть, сгибаясь под тяжелеющим огромным уже телом, сделал шаг к столу.

Взвыл за окном норд-ост, плеснули из нутра печи прозрачные пальцы, пригнулись испуганно тени на стенах. И Ноа отозвалась, продлевая шипением вой ветра:

— Здесссссь….

Он стоял, еще весь в рождении, пьяный от того, что не во сне, а вот так просто, без страхов и болей, без отчаянной необходимости немедленно что-то делать — пришла. И готовился думать следующий шаг, еще ватно, не лицом к лицу с мыслью, но она, мысль, ходит по краям и скоро уже…

Но не успел. Лариса поднялась, протягивая руки, чтобы принять тяжелое тело. И Ноа заскользила по широким жестким ладоням, укладываясь поверх плеч, трогая языком выбившиеся из косы прядки, — шла дальше, непрерывно струясь, и была — черной с красным. По выплетеннной узорами шкуре шевелились узкие змейки теней.

Погладив напоследок Витькину щеку, перенесся к плечам женщины острый кончик хвоста. Он остался один. Но это было нестрашно. Не одиноко, а будто наоборот, нашлись они в огромной государстве ветра, где все снялось с мест и вертится, купаясь в бешеном воздухе, ловя ледяные иглы норд-оста.

Лариса поймала на ладонь узкую голову и заглянула в темные змеиные глаза:

— Красавица…

— Мафф, — ревниво отозвалась Марфа, полыхнула на мновение серая шерсть отсветом из печи.

— Ну-ну, наша ведь девочка!

Змея лилась по ее плечам, трогала языком запястье. Огладив богатую цветную шкуру, женщина подалась вперед и вернула Витьке в ладони змеиную голову. Он взял и змея потекла обратно, укладываясь, скользя, прижимаясь и уплощаясь.

Он засмеялся негромко, глядя на усевшуюся снова Ларису.