— А ну, ветрогон, смотри мне в глаза. Чего это сегодня Дарина возле тебя увивалась?

— Да как же я могу ей запретить, бабунька? Захотелось молодице пошутить.

— А тебе бы все шутковать да развлекаться! Видела, все видела…

И, недолго думая, сразу прибегает к голому администрированию.

— Да что ты, — говорю, — ведь перед тобой признанный воинствующий мичуринец!

Но Оришка не смотрит на авторитеты.

А то побежит к голове, к товарищу Мелешко.

Вот смола!

Прилипнет, пристанет, насядет с категорическим требованием, чтоб перевел Мелешко приревнованную молодку куда-нибудь в другую бригаду. И хотя Логвин Потапович у нас такой, что и бывалого чорта вокруг пальца обведет, а тут сам не заметит, как пообещает:

— Переведу.

Легко дать обещание, а попробуй-ка его выполнить. Начнет Мелешко уговаривать молодку, чтоб согласилась (ради спокойствия в братусевой хате), а молодка его как отбреет:

— Значит, ежели я вдова, так вы и будете надо мной измываться, тыкать из бригады в бригаду? Что я — лишняя в саду? Урожаи низкие беру? Или, может, я летом воду воровала, может вентили ночью перекручивала, чтобы больше влаги моим кварталам попадало? Чего же вы молчите, Микита Иванович? (Это уже ко мне.) Скажите им!

Я, конечно, стою за правду и даю соответствующую справку, что Дарина, мол, воду по ночам не крала — не могу я чужой грех на нее сваливать.

— Так чего ж вы пристали? — опять молодка к Мелешку. — Что вам от меня нужно? Никуда я отсюда не перейду, мало ли чего из ревности этой тигре в голову взбредет!..

И что ж, как ни верти, а молодка права. Покружит, покружит возле нее Мелешко, да с тем и отчалит.

Сегодня моя Оришка, видно, в гуманном настроении: плывет с кошелкой и улыбается. То ли удои увеличились, то ли весна на нее влияет?

Я люблю полную откровенность и не таюсь: иной раз дома Оришка берет верх надо мной, но в саду — никогда! Это моя территория, моя лаборатория, и тут все за меня: и таблички на контрольных деревьях, и скрещенные гибриды в марлевых сумках, и цитрусы в траншеях, и все мои веселые помощницы. Это, как в медсанбатовской операционной: кто переступит ее порог, сразу попадает под власть старшего, — а старший на острове именно я, Микита Иванович Братусь!

В самые торжественные для сада дни: при светозарном, как сейчас, начале весны или позднее, в пору буйного цветения, или же в триумфальную пору золотого урожая, — в такие дни уверенно могу сказать, что Оришка меня… побаивается. Становится добрая, мягкая, хоть к ране прикладывай, и во всем меня слушается. Да и как ей не слушаться, если видит, что меня здесь и деревья слушаются! По моему желанию растут ниже или выше, с плакучей или с пирамидальной кроной — формирую их я. «С Микитой в саду надо быть повежливей, — думает, наверное, Оришка. — Он здесь в своем царстве-государстве, что захочет, то и сделает. Топнет ногой, крикнет: „Стань, Оришка, земляникой!“ — и станешь при всем народе земляникой».

— Ты сегодня, бабунька, в настроении. Верно, уже успела кого-нибудь отругать ради праздника?

— А таки успела, Микита.

Ишь как угадал! Еще бы не угадать: известно, что она каждого, кто зайдет к ней на ферму, сначала основательно обругает ни за что, ни про что, а потом уже расспросит, зачем пришел, по какому делу, и поговорит по-людски.

Удивительно, как только с нею коровы уживаются? Мало того: «Мы, говорит, сердитого сторожа на ферме не держим. Он нам коров нервирует». А сама она их не нервирует! Наверно, наши селекционеры уже вывели новую породу коров с воловьими нервами.

— Садись, дедуня, ешь, пока не остыло.

Далеко не всегда величает меня Оришка дедуней! Если уж она так обращается ко мне, это значит, что она сегодня в хорошем настроении.

— Я еще не проголодался, бабунька… Недавно меня тут девчата пирогами угощали.

— Да я вижу, что раскраснелся, как петух… Верно, уж и в погреб забегал к той вертихвостке.

Это она про кладовщицу.

— Забегал, но не выпил и наперстка. Торопился — за секаторами бегал.

Оришка мне одним глазом грозит, другим — улыбается.

— Поверила… Ешь.

Многим кажется, что Братусь всегда под градусом, всегда навеселе, а между тем я от природы такой подвижной да полнокровный.

— Кто-кто, а ты, Оришка, должна уже знать, отчего я такой: перца стручкового много употребляю, а он кровь разгоняет… Девчат моих не встречала там? К вам поехали, на ферму.

— Видела: перегной накладывают. А ты что — соскучился уже по какой-нибудь?

— Почти… Это с ними ты поругаться успела?

— Нет, я их издали, из дома видела. С киношниками утром поссорилась — второй день на ферме толкутся.

— Не тем боком тебя снимают, что ли?

— «Товарищ Братусь, сядьте нам вот так и делайте вот так…» Эти молокососы меня учат, как коров доить! «Вы, говорят, сердитесь и выражаетесь, потому что не знаете, сколько стоит наш фильм… Тысячи! А ваше молоко? Если вы даже немного и не додоите до нормы Героини труда, так мы вам купим десяток ведер молока, только подчините нам свой процесс, бросайте, когда мы скомандуем: „хватит!“»

— Не поддавайся ты им, Оришка… Они, видать, еще отсталый народ.